Жеребята
Шрифт:
– Откройте все окна, - приказал Игэа сразу.- Как вы можете держать больного в такой духоте? Эти курения - уже вчерашний день в медицине.
– Мы очень надеемся на твое искусство, Игэа, - сказал Иэ.
– Аирэи уже тебе все рассказал?
– Он ничего не рассказал, ло-Иэ - вы разве не знаете вашего Аирэи...
Он склонился над распростертым на белоснежной простыне раненым. Из распахнутого окна медленно вливалась вечерняя прохлада.
– Каэрэ?!
Раненый неожиданно открыл глаза - лихорадочно блестящие, с неестественно широкими даже для полумрака зрачками.
– Ли-Игэа?
– прошептал он со стоном.
– Узнал?
– улыбнулся Игэа.
– Значит, все не так плохо, быстро поправишься. Выпей-ка вот это - он взял с подноса желтый продолговатый фрукт и, ловко разрезав его, выжал светлый сок в чашку с водой.
Каэрэ долго и жадно глотал кисловатый напиток, а потом тихо попросил:
– Мкэ, не дотрагивайтесь до кровати - очень больно...
Он сделал движение, пытаясь сорвать повязку с груди.
– Сейчас будет легче, Каэрэ.
Игэа достал из своего небольшого кованого ящичка серебряную ложку, зачерпнул ею какое-то темное и тягучее снадобье и вложил в рот больному.
Игэа обернулся к Миоци и Иэ:
– Теперь расскажите мне, что случилось? Нилшоцэа согласился принять выкуп?
Он сел на низкую скамеечку рядом с постелью, и взял Каэрэ за кисть, щупая пульс.
– Нет, не согласился, - раздельно ответил Миоци.
Игэа внимательно и испытующе смотрел на него. Миоци не отвел глаз.
– Ло-Иэ, когда лекарство, что я дал, начнет действовать и боль притупиться, помогите мне, пожалуйста, снять эту повязку, - наконец, сказал Игэа, затягивая ремень, придерживавший его бессильную правую руку.
– Конечно, сынок.
– Возьми это масло, Аирэи, - протянул Игэа другу сосуд.- Ты сильно обжегся.
В комнате повисло молчание. Вместе с Иэ Игэа размотал пропитанные кровью полосы ткани и склонился над раной на груди Каэрэ. Иэ поднес светильник ближе.
– Он был посвящен в жертву Уурту этой ночью?!
– вырвалось у врача.- Как... как это может быть? Ведь жертвоприношение состоялось, я слышал... Кто же оказался на его месте?
– Никто, - коротко ответил Миоци.
– Как ты узнал, что он прошел жертвенное посвящение Уурту?
– Ты никогда не интересовался ритуалами Уурта, а мне приходилось... Яд вводят здесь, - он указал острием хирургического ножа на узкую, глубокую рану под ключицей.
– Яд Уурта? Но от него нет противоядия...
– прошептал Миоци.
– У меня - есть. Я сейчас использую его... Но противоядие надо было ввести не позже захода солнца того же дня. Яд уже весь в крови. Вряд ли оно теперь поможет...
– Но ему кажется лучше - он задремал...- осторожно вставил Иэ.
– Это от того лекарства, что я дал... Боль утихла, и он забылся сном. Несчастный!
– он вздохнул.- От яда Уурта умирают тяжело. Сашиа здесь?
– Да.
– Запрети ей входить сюда до его смерти. Ей незачем все это видеть - это зрелище не для юной девушки... Сколько раз он говорил, что видел черное солнце?
– Что?
– не понял Миоци.
– Ни разу?- Игэа провел острием хирургического ножа сквозь пламя.
– Тогда надежда есть...
– Ты введешь противоядие через разрез?- спросил Иэ.
– Да. Это единственный путь. Мне опять нужна будет ваша помощь, ло-Иэ.
...
Миоци услышал шорох возле двери и быстро шагнул в эту сторону. "Огаэ?"- подумал он.
– "Я же велел ему идти спать!"
Но у дверей стоял не ученик белогорца, а Сашиа. Миоци не сказал ни слова. По ее лицу было видно, что она слышала весь разговор.
– Пойдем, дочка, - сказал Иэ, обнимая ее за плечи.
– Ли-Игэа сделал все, что нужно. Остается ждать.
– Нет, дедушка Иэ, я останусь здесь.
Голос ее был тверд.
– Сашиа!
– строго сказал Миоци.- Ты и так вошла сюда без спроса. Ступай к себе.
Она не пошевелилась. Игэа встал со своей скамеечки, подошел к ней, и тихо сказал:
– Мы должны надеяться. Нам нужны твои молитвы... послушай брата.
Иэ, прижав к себе Сашиа, сделал шаг к двери. Она последовала за ним, склонив голову.
...Уже на лестнице они услышали крик - крик Каэрэ, полный неописуемого ужаса:
– Черное солнце!
Ночь и Башня
Ночь сгущалась. Сашиа и Тэлиай сидели, обнявшись, внизу, у лестницы, на теплом ковре - такие ткут жены степняков.
– Я не могу больше молиться, мамушка Тэла.
Тэлиай вытерла ей слезы.
– Ты просто отдай его Ему в руки...
– Я не могу...
– Тогда скажи Ему, что не можешь... Он знает.
– Я не понимаю. Я хочу умереть.
– Не говори так, дитя. У меня, кроме вас с Аирэи, никого на свете нет.
Рабыня заплакала. Сашиа прижалась к ней и после долгого молчания сказала:
– Мамушка, как же ты пережила, когда Аэрэи убили?
– Ох, молчи, дитя...Тогда я и поняла, что надо рядом с Ним стоять...стать и стоять. И все. С Ним не так страшно. Он знает. Он все знает. Он все на себя берет, а Ему некому помочь...
В ночи стрекотали цикады. Духота наполняла собой и затихший дом, и сад. Деревья безмолвно поднимали ветви, как руки, к небу, словно исповедуя Имя Великого Уснувшего, который сотворил и их, и грядущую грозу.
Светильник на полу потух. По ветвям пронесся шорох, словно ударила крыльями гигантская невидимая птица. Мгновенно умолкли цикады, и в молчании по листьям оглушительно ударил ливень.
Повеяло прохладой.
Сашиа с облегчением глубоко вдохнула прохладный воздух. Издалека слышался рокот приближающейся грозы.
– Дитя, я закрою ставни и окна...
Дождь нещадно хлестал листья. На мгновенье полузакрытые ставни пробил неживой свет молнии, и старый дом пошатнулся от грохота. Откуда-то появившийся раб Нээ сказал Тэлиай шепотом:
– Я вытащил лодку с чердака и поставил ее в саду. Может быть - эта ночь явления большой воды? Как ты думаешь?
Ключница покачала головой, но ничего не ответила. Нээ прошептал: "О, Тису!" и скрылся во мраке.
Игэа незаметно подошел к девушке.