Чтение онлайн

Огаэ помолчал, но было видно, что он хочет задать еще один вопрос - самый важный. Он кусал губы от нерешительности.

– Ты ведь еще не обо всем меня спросил, о чем хотел?
– ободряюще сказал Игэа, но глядя не него, а вдаль.

– А вы, ли-Игэа, - мальчик понизил голос до прерывающегося шепота, - вы... когда-нибудь молились Великому Табунщику?

Тогда Игэа резко повернулся к мальчику - их взгляды встретились. Огаэ смотрел в печальные голубые глаза Игэа со страстной мольбой.

– Да, - наконец, сказал Игэа, точно решившись.

– Я тоже, - прошептал Огаэ. Игэа прижал его к своей груди и молча поцеловал.

– Я знаю, что про это никому нельзя говорить, ли-Игэа...
– бормотал Огаэ, уткнувшись в пахнущую травами рубаху Игэа.
– Я никому, никому не расскажу - не сомневайтесь...

Братья Лэлы

Во время дневного сна, когда все живое в имении замерло, Огаэ незаметно выбрался из спальни, протиснувшись через оконце. Утренняя прогулка за травами утомила его, но он был слишком возбужден для того, чтобы уснуть. Он не привык спать днем в доме Миоци. Послеполуденное время обычно посвящалось молитве и чтению свитков. Часто в такое время Миоци брал его с собой в храм Шу-эна Всесветлого. Там почти никого не бывало - полуденное возжигание ладана считалось менее важным, чем предрассветное и вечернее. Учитель Миоци говорил часто ему о том, что это неверно, что полуденное время, когда Шу-эн, образ и знамение Всесветлого, сияет в зените во всей своей силе, дано Великим Уснувшим для людей, чтобы они помнили: Великий Уснувший однажды даст познать себя им во всем своем невообразимом свете. Он говорил, что некоторые белогорцы в древности долгие годы приучали себя к тому, чтобы взирать на солнце в полдень. Они быстро теряли зрение - и это считалось великим деянием, великим подвигом. Они приносили в жертву Великому Уснувшему самый драгоценный его дар...

Задумавшийся Огаэ не сразу заметил, что за ним по пятам идет Лэла. Маленькая дочка врача-фроуэрца тоже терпеть не могла спать днем - в отличие от своей старой няньки.

– Ты чего это за мной следишь?
– буркнул он недовольно.

– Я не слежу, я просто иду следом. Хочешь, я покажу тебе наше имение?
– ответила она, нимало не смутившись.

Огаэ волей-неволей должен был согласиться - он понял, что от хозяйской дочки просто так не отделаешься.

– Тебе сегодня понравилось ходить за травами с моим папой?
– спросила она, перепрыгивая через кучу заготовленных на зиму дров, лежащих на заднем дворе.
– Еще не сложили в поленницу, - деловито покачала она головой и стала очень похожа на Аэй.

Огаэ ничего не ответил. Он вспомнил, что ли-Игэа, который рассказывал ему все утро о травах и учил отличать "орлиную слезу" от сорняка, для этой синеглазой девочки - родной отец. Она всегда может подбежать к нему, дернуть за рукав и назвать его "Папа!"

"А у ли-шо-Миоци нет детей", - отчего-то подумал он, вспоминая одинокого всадника на вороном коне.

– Папа не берет меня с собой, - продолжила Лэла.
– А почему ты не спрашиваешь, как меня зовут? А я знаю, что тебя зовут Огаэ. Мама так тебя называла.

Они спускались в рощу у подножия холма, на котором стоял дом Игэа. Огаэ ничего не стал отвечать девочке - он представлял, как он расскажет учителю Миоци, когда тот приедет, сколько трав он уже знает.

– У нас очень большое имение, правда? А у твоего папы есть такое имение?
– хвастливо спросила Лэла.

Огаэ вспыхнул.

– У нас было имение побольше вашего, если хочешь знать! Но сокуны пришли и отобрали его для храма Уурта.

Лэла не смутилась.

– Вот как? Тогда ты можешь жить у нас. У нас хорошее имение, тебе понравится.

– Я вообще живу в Тэ-ане, у ли-шо-Миоци, а к вам он меня только на время привез.

– Ли-шо-Миоци - это папин друг?

Огаэ не ответил, продолжая шагать по исчезающей среди травы тропинке. Он не знал, как отделаться от этой назойливой девчонки. Она ничего не понимает, еще бы - у нее и папа, и мама есть.

– А где твой папа? Он тоже живет у ли-шо-Миоци?
– опять спросила Лэла, забегая вперед и преграждая ему путь.

– Нет!
– нарочно громко крикнул он, чтобы не расплакаться.
– Он умер, ясно?

– Умер?
– протянула Лэла с неожиданным пониманием в голосе.
– Он тоже умер, значит?

– "Много людей умерло с тех пор, как в небе зажжен был диск Всесветлого", - пропел строку из древнего гимна Огаэ. Он был рад, что она так вовремя пришла ему на ум - поможет осадить немного эту странную девчонку.

– Много?
– еще больше удивилась она.
– Я знаю, умерли два моих дедушки, одна моя бабушка, мои...

Она не закончила, потому что оступилась и упала. Огаэ ожидал, что она расплачется, но она рассмеялась, встала на колени, опираясь на серовато-голубой валун, на котором были выбиты четыре ровные надписи.

– А, вот он, этот камень! Это мои братики здесь, - просто сказала она.
– Они тоже умерли.

Огаэ не мог прочесть угловатое фроуэрское письмо, но рядом были надписи на аэольском:

"Игэа Игэ, первенец Игэа Игэ Игаона и его жены Аэй. Дней его было сто семь.

Игэа Игэ, второе дитя Игэа Игэ Игаона и его жены Аэй. Дней его было девяносто.

Игэа Игэ, третий сын Игэа Игэ Игаона и его жены Аэй. Дней его было триста восемь.

Игэа Игэ, младший сын Игэа Игэ Игаона и его жены Аэй. Дней его было два"

– Они спят здесь, понимаешь?
– сказала Лэла шепотом.
– Мама сказала, что, когда придет Великий Табунщик, они проснутся. И я смогу играть с ними в камешки. А сейчас мне не с кем играть.

Патпат

Лэла весело сбежала с пригорка к речке и остановилась перед Каэрэ. Он приоткрыл глаза, вздрогнув от неожиданности.

– А я знала, что ты здесь!- она запрыгала вокруг него на одной ножке и струйки желтого песка потекли из-под ее пальчиков вниз, к воде.- Дедушка Иэ мне сказал.

Каэрэ не смог сдержать улыбки, удивляясь сходству дочери и отца - те же огромные голубые, почти синие, глаза, острый нос.

Она продолжала скакать вокруг него, размахивая руками и что-то напевая, потом ухватилась за корни старого вяза, среди которых нашел себе убежище Каэрэ, и принялась раскачиваться.

– Тебе скучно здесь, наверное? Я так подумала - и решила прийти. А то ты сидишь один под деревом, как сирота. Ты знаешь, Каэрэ - Огаэ тоже сирота. У него папа умер. Совсем недавно. А так он не был сиротой. Он просто жил у мкэ Миоци, как ученик, а потом его папа умер, и он стал сиротой.

Она с удовольствием повторяла новое выученное слово.

– Мне его жалко. А тебе?

– Мне тоже, - сказал Каэрэ.

Вынужденная многодневная бессоница точно набросила матовое покрывало на его зрение и даже, казалось ему, разум - все было затянуто словно полупрозрачной пленкой, свет и звук отражались от нее, и проникали внутрь лишь ослабленными и искаженными.

Он с тревогой следил взглядом за девочкой в голубом платье - ему казалось, что он уже долго, неимоверно долго следит за ней. Он вдруг подумал, что ей не следовало бы здесь находиться - так далеко от дома.