Чтение онлайн

– Нет, ли-Игэа. С вами интересно.

– Вот как?
– рассмеялся Игэа.

– Да. А вы знаете про песнь цветов народа соэтамо? "Из земли умершее восстает..."

– Отчего ты спрашиваешь?
– спросил Игэа удивленно.

– Я просто помню эту строку... и слышал, что мкэн Аэй - наполовину соэтамо...

– Ты тоже наполовину соэтамо, дитя. Твоя мать - с островов Соиэнау... вот у тебя и осталась давняя память об этой песне.

– Моя мать была соэтамо?
– воскликнул Огаэ.

– Да, и поэтому у тебя широко расставленные глаза и широко распахнутое серце, дитя мое... Это - удивительный народ... их очень мало осталось...

– Что же это за песня, ли-Игэа?

– О, она очень большая, и я не помню ее всю. Думаю, ни один мужчина не помнит ее целиком - ведь этот обряд слвершают лишь женщины. Мужчины могут услышать только начало песни, с которой их жены, сестры и дочери уходят собирать весной цветы. Но твоя мать брала тебя, младенцем, с собой - она привязывала тебя к своей груди, цветным, красивым покрывалом.

Из земли умершее восстает,

чтобы жить жизнью новою, иною...

Есть надежда, когда надежды уже нет,

Процветет цветок, и не знаешь, как прекрасен он,

Пока смотришь на голую землю,

Пока видишь только черную землю,

Пока стоят деревья мертвые зимою,

Пока все не изменится,

Пока Он не придет...

– Так вы знали маму и отца, ли-Игэа?
– спросил Огаэ, целуя руку врача.

– Мы дружили, Огаэ. И я помню тебе совсем малышом.

Взгляд его упал на золотого коня на шее мальчика.

– Мкэн Аэй уже отдала его тебе?
– удивился он.

– Да, вчера.

– Это илэ, подарок, который делают повивальным бабкам, когда рождается первенец или долгожданный ребенок. Аэй и твоя мама, Аримна, были лучшими подругами, и этот подарок был особенно дорог для Аэй, как память об их дружбе.

– Тогда...тогда я отдам его мкэн Аэй, - заторопился Огаэ.

– Нет-нет, оставь его себе, - остановил его Игэа.
– Если мкэн Аэй отдала его тебе, значит, ей хочется, чтобы он был именно у тебя. Ты ведь, как говорят в народе, "родился на ее колени", она самая близкая женщина для тебя после Аримны, твоей матери. Такой обычай у соэтамо. Ты разве не слышал о нем?

Огаэ задумался, рассматривая золотого коня при дневном свете.

– Что это за амулет?
– наконец, спросил он.

– Это "Жеребенок Великой Степи", старинный знак. Ты разве никогда его не видел? Дома, у отца?

– Да!
– мотнул Огаэ головой, вспомнив.
– Да, у нас был такой ковер в большой комнате... Сокуны сорвали его со стены и сожгли...ну, когда пришли выгонять нас из дома...- после паузы добавил он.

Игэа положил лепешку на полотно и обнял мальчика освободившейся левой рукой. Они помолчали.

– Ешь, - сказал Игэа.
– Голоден ведь. Тебе отец не объяснял, что означает этот знак?

– Нет. Но я думал всю ночь... Ли-Игэа, это же... это же знак Великого Табунщика?

– Откуда ты знаешь о Великом Табунщике?
– воскликнул Игэа в сильнейшем волнении.

– Ло-Иэ рассказывал. Совсем немного. Я спросил его, что значит - "воссиял"...я в свитке прочел, там, после звездного неба, что Великий Табунщик воссиял из мертвых и повернул ладью вспять.

– Так ты прочел свой свиток... Вот как... Значит, ты знаешь о Великом Табунщике...
– словно размышляя вслух, проговорил Игэа.

– Немного, совсем немного. И я ничего не понял. Значит, это он и есть?
– Огаэ указал на золотого жеребенка.

– Нет, это его знак. Конь - главное жертвенное животное, самая первая жертва после создания мира. Великий Уснувший сам принес ее себе, как поется в древнем гимне, в жертву за мир и людей. Конь - знак его великой любви к людям, как и сияющий в небесах Шу-эн. Но порой Великого Табунщика изображают и как человека - ведь он стал человеком, и воссиял после того, как умер, подобно всем остальным людям.

– Я никогда не видел таких изображений, - сказал Огаэ.

– Неудивительно... Люди прятали их во время гонений Нэшиа, сокуны - уничтожали. Бывало и такое, что стену с изображениями замазывали штукатуркой и молились, обращаясь к белой стене. Или делали статуи, где Великий Табунщик, как младенец на руках своей матери - такие статуи похожи на статуи Царицы Неба. Делали, чтобы сокуны ничего не заподозрили, потому что кара за поклонение Табунщику была ужасной...

Огаэ кивнул.

– Наверное, в Ладье Шу-эна такое же изображение под штукатуркой, - сказал он.

– Возможно, возможно, - кивнул Игэа, и Огаэ понял, что он не знает ничего о том, что произошло с Огаэ той памятной ночью. Учитель Миоци не стал ему рассказывать об этом. Почему?

– Хотел бы я знать, что там изображено, под штукатуркой...
– вздохнул Огаэ.

– Великого Табунщика обычно рисовали, как молодого всадника, среди табуна коней. А порой - как Жеребенка среди табуна жеребят. Знаешь, степняки говорят (он очень похоже изобразил акцент степняков) - "Все - его жеребята, табун его".

Огаэ слушал, затаив дыхание.

– А у вас есть лодка на чердаке, ли-Игэа? Чтобы спастись, когда придет большая вода?

– Лодка на чердаке?
– переспросил тот.

– Ну да. У ли-Зарэо даже есть. И у почти всех в Тэ-ане есть.

– А, лодка...
– наконец, понял Игэа.
– Лодка... Нет, дитя мое, нет у нас на чердаке лодки.

– А как же большая вода? Ведь говорят, что она рокочет под землей, - взволновнно спросил ученик белогорца.

– Большая вода... Дитя мое, когда она придет, мы сядем в лодку, которая у нас в сердце...

– Лодка в сердце?
– недоуменно переспросил Огаэ.

– Да. Если нет лодки в сердце - то не уйдешь от большой воды. А если в сердце она есть, то найдется и деревянная, когда будет надо. Где, по-твоему, может хранить свою лодку ло-Иэ, кроме как в сердце?
– спросил мальчика Игэа.

– В сердце...
– повторил Огаэ.
– Да, он хранит ее в сердце... Скажите, а у фроуэрцев есть священные лодки?
– осмелев, снова спросил он.

– О, это не те лодки, на которых спасаются от большой воды. Светловолосые фроуэрцы хоронили в лодках своих умерших, и отпускали их по реке Альсиач в море, навстречу Соколу-Оживителю. Это - древняя вера народа Фроуэро.