Чтение онлайн

Мягкий шуршащий звук шагов в коридоре вырывает меня из раздумий. Я напрягаюсь, инстинктивно тянусь к пистолету в ящике стола, прежде чем мой мозг осознает легкость этих шагов. Боже, мой мозг перегрелся.

Я встаю со стула и подхожу к двери. Когда я открываю ее, я вижу Кина, стоящего в темном коридоре, выглядящего потерянным и невероятно маленьким. Его динозавр — синий стегозавр с нелепыми шипами — зажат под одной рукой, а другой рукой он сонно трет глаза.

— Я не могу найти маму, — говорит он тихим и неуверенным голосом.

Я замираю. Что, черт возьми, я должен делать с испуганным ребенком в предрассветные часы? Я мог бы разбудить Хоуп, чтобы она с ним разобралась, но она, вероятно, измотана. Может, Динара еще не спит.

Когда его нижняя губа дрожит, что-то сдвигается в моей груди. Это чувство, для которого у меня нет названия.

— Я уверен, что она еще спит.

Его голубые глаза изучают меня с осторожностью, которая напоминает мне Хоуп.

— Откуда ты знаешь?

Я наклоняюсь к нему, двигаясь медленно. Из заднего кармана я достаю телефон и несколько раз нажимаю на экран, пока не появляется изображение с камеры наблюдения в его комнате.

Видно неподвижное тело Хоуп, свернувшееся под одеялом на большой кровати в дальнем углу комнаты. Я приказал поставить ее вчера вечером, полагая, что она не захочет тесниться на маленькой односпальной кровати Кина.

Я наклоняю экран, чтобы он мог видеть.

Бедный ребенок, вероятно, растерялся в новой комнате.

— Она очень устала после нашей поездки. — Я говорю мягким голосом. Это тот же тон, которым я разговаривал с Камиллой, когда ее будили кошмары. — Давай дадим ей отдохнуть.

Кин смотрит на меня, а я смотрю на него. Я должен что-то сделать прямо сейчас. Я же взрослый, черт возьми, но я действительно не знаю, что именно. Хотя, может быть, это не совсем так. Раньше я знал, что делать. Камилла просыпалась в слезах, в панике от кошмара или боли в животе, и я приносил ей чай и тост, садился на пол рядом с ее кроватью и сидел, пока ей не становилось лучше.

Я прочищаю горло.

— Ты голоден?

Он кивает, его голубые глаза по-прежнему смотрят на меня с осторожностью и любопытством.

— Я тоже, — говорю я, выпрямляясь и протягивая ему руку. — Давай найдем что-нибудь поесть.

Он колеблется мгновение, затем медленно кладет свою маленькую руку в мою.

Моя кухня похожа на место преступления. Мука покрывает все поверхности, как пепел после взрыва. Яичные скорлупы разбросаны по мраморной столешнице, а на ручках шкафчиков застыло что-то липкое. В раковине лежат миски, мерные стаканы и сковорода, которую, скорее всего, придется выбросить, а не мыть.

Ярик, наверное, взбесится.

Я не помню, когда в последний раз готовил, но когда Кин посмотрел на меня и попросил панкейки, я не смог отказать ему. Да, у меня есть повар, но Кин и так был достаточно напуган. Наличие моего персонала вокруг не помогло бы делу.

Поэтому я нашел рецепт в Интернете, перерыл свою кухню в поисках ингредиентов, о которых я даже не знал, что они у меня есть, и после трех провальных попыток мне удалось испечь стопку деформированных кружков, которые технически можно считать панкейками.

Кин сидит напротив меня за кухонным столом, а его динозавр сидит на стуле рядом с ним, как еще один гость. Его ноги болтаются в воздухе, не доходя до пола, и он осторожно режет еще один кусок блина краем вилки.

Он хмурится, глядя на малиновое варенье, которое я поставил перед ним.

— У тебя нет сиропа?

Я пожимаю плечами.

— Русские не кладут сироп на блины. Мы любим варенье. И мы называем панкейки блинами. Поверь мне, — говорю я, намазывая толстый слой на следующую партию, а затем сдвигая тарелку обратно к нему. — Тебе это понравится больше, чем сироп.

Он с явным скептицизмом изучает блестящий блин.

— Что такое «русский»?

Я улыбаюсь, наблюдая, как он осторожно тыкает вилкой в джем.

— Я. Это значит, что я родился здесь, в России.

Он морщит нос.

— Поэтому ты так смешно говоришь?

Я понимаю, что он имеет в виду мой акцент, который, вероятно, звучит смешно для его ушей. Несмотря на то, что он вырос в Гонконге, он говорит на безупречном английском.

— Да, русский — мой родной язык, но я самостоятельно выучил английский. Заставлял себя читать книги на английском, даже когда они были сложными. Смотрел американские фильмы с субтитрами, а потом без них.

— Зачем? — Он осторожно откусывает кусочек блина, покрытого джемом. Он не кривит лицо, что я считаю победой.

Как объяснить четырехлетнему ребенку, что английский был моим билетом из трущоб, что он открыл двери, которые остались бы навсегда закрытыми для мальчика с моим происхождением?

— Это было важно для бизнеса, — просто говорю я. — Если ты хочешь работать с людьми со всего мира, тебе нужно говорить на их языке.

Он кивает, довольный моим ответом.

— Блинчики не очень вкусные, но мне нравится варенье.

На моем лице появляется легкая улыбка. Дети не приукрашивают ничего.

— Я не очень хороший повар, — признаюсь я.

Он делает еще один глоток и задумчиво жует.

— Ты теперь мой папа?

Я чуть не подавился кофе. Медленно опуская кружку, я пытаюсь придумать, что ответить. Он смотрит на меня серьезными глазами, ожидая ответа, который не разрушит его и без того неустойчивый мир.

— Я женился на твоей маме, — осторожно говорю я. — Так что, технически, я твой отчим.

— Саймон должен был быть моим отцом, — говорит он деловым тоном, возвращаясь к своим блинчикам. — Но он не делал маму счастливой.

Моя рука сжимает кружку.

— Нет?

— Они много ссорились, но мама не хотела, чтобы я об этом знал. Он был жестоким.

Что-то горячее и бурное шевелится в моей груди.

— Как он был жесток с тобой, мальчик?

Он поднимает на меня глаза, вдруг став уязвимым.

— Он не хотел меня.

— Ну, — говорю я, стараясь сохранять ровный голос, несмотря на нарастающую во мне ярость, — тебе больше не нужно беспокоиться о Саймоне.

Никому не нужно. Саймон умрет очень ужасной смертью, когда придет время.