Чтение онлайн

Он манит, он зовет: Мой голубок!
–

Психею молит он: Мой голубок!
–

Маня вдоль кипарисовой аллеи.

– - Он нас позвал неясным вздохом феи

Покинуть омраченный болью лог, -

Так я шепчу и слышу голосок

Испуганной души моей Психеи,

Вскрик, придушенный кольцами трахеи:

О нет, бежим, покамест есть предлог!

Нет, прочь уйдем: страшусь неясной драмы,

Мне скользкий страх навеял этот свет, -

Я возражал ей: Завершились драмы.
–

Но мне она: Что значит этот свет?

Меня пугает этот чистый свет

На фоне двух перстов, поющих гаммы.

На фоне двух перстов, поющих гаммы,

Я слышу хор, взывающий к звезде.
–

И я сказал: То песня о вожде

Детей, тоскующих в ночи без мамы.

Сюда свезли от Вычегды и Камы

Сирот, собрав от матерей в нужде -

Омыта в кристаллическом дожде,

Их песнь восходит лесенкою гаммы.

Пойдем и мы в ночи стезею гаммы

К Любви и Красоте, нас ждущим там,

Зовущим нас к нетленным высотам

Вне четкой линии и вне программы.

Мы здесь не будем счастливы -- лишь там!

Уйдем от крови здесь, избегнем драмы!
–

Но вскрикнула она: Жестокой драмы

И липкой крови мы избегнем вне

Стези планетной -- так сдается мне,

Так только, мошки, избежим костра мы.
–

Увы, намеренья мои упрямы

Тогда держались, так в голубизне

Мы шли с ней, и тогда-то в глубине

Аллеи на краю помойной ямы,

Оправленный в сиреневатый мох,

Под лампочкой звезды высоковатной,

Которую качал Эолов вздох,

К нам протянулся тенью многократной

Кристально четкий бронзовый и статный

Губительной войны зловещий бог.

Он был суров и страшен -- видит Бог,

И я затосковал, стал неспокоен,

И мне она сказала: Ты расстроен!
–

И я издал тогда печальный вздох.

И я спросил: Кто он, поправший мох

И мусор ямы, столь суровый воин,

Не дрогнувший средь дождевых промоин,

Паучий крест давящий бронзой ног?
–

И мне сказала: Ты от бронзы ног

Взгляд подними, когда ты хочешь, выше,

Чуть выше пояса -- туда, там, в нише.
–

И я взглянул, и я сдержать не мог

Крик изумленья, это было выше

Моих способностей, мой дух истек -

В высоком крике, что из уст истек, -

Пронзительный и резкий, был он выше,

Чем чистый ультразвук летучей мыши,

И он затронуть слух уже не мог.

Ах, там -- вверху, где бронзовый подвздох

Уходит вверх в подмышечные ниши,

Я увидал крестом летучей мыши

Прилипшее к герою в коготок

Чудовище зеленой пентаграммы,

Меня так напугавшее шутя -

И вижу явственно оно -- дитя,

Оно младенец попросту, вот вам и

Страшилище, и лампочка, светя,

Нам обнажает клеветы и срамы.

Нет, никакие клеветы и срамы

Не сравнятся с ужасным тем мальцом,

Уткнувшимся невидимым лицом

В холодный воротник замшелой мамы.

И ужас: словно бритвой пилорамы,

Направленной чудовищным косцом,

Мальцу по шее провели резцом

И голову свалили в мусор ямы.

А воин шел, и гордый, и прямой,

И мощною рукою ополченца

Поддерживал безглавого младенца -

Апофеозом нежности немой

Освободитель нес освобожденца

С башкой, лежащей в яме выгребной!

В начале дикий вопль: А ну домой!
–

Отнюдь не слух, сознанье потревожил.

Вслух я сказал: Вот до чего я дожил -

Я стал свидетель подлости прямой!

Чей низкий смысл, затронутый чумой,

Прекрасный монумент поискарежил,

Чью руку акт злодейства не поежил,

Кто, озираясь, крался уремой?

Кто снес младенцу голову, не боле -

Лишь только голову одну отъял?

Кого Селены свет так обаял,

Так опьянил -- не мене и не боле -

Что он главу дитяти отваял -

А выждал, скажем, вечер или боле?
–

– - Не вечер, нет, о, много, много боле

Он выждал!
– - так воскликнула, бледна,

Крылатая Психея, сметена

Кровавой лужицей планет на сколе.

– - Взглянуть вблизи на этот ужас что ли?
–

Пробормотала, страхом сведена.

Я удержать не смог ее, она

Взвилась и завитала летом моли.

– - Ты возле видишь рельс?
– - Что? Где? Какой?
–

Вскричал я, словно вор, в луче Астарты.

Тут из казармы, где стояли парты, -

Младенческого хлева под рукой -

Раздался смех и крик игравших в карты:

Что ж не идешь ты, баловень такой?
–

Психея молвила: Тут рельс такой.

Повидимому, он страстей орудье -

Должно быть, этот жалкий, на безлюдье,

Схватил металл тоскующей рукой

И въел его младенцу под щекой,

А после довершил неправосудье,

Совокупив с усердьем рукоблудье -

Суком воспользовавшись, как кошкой.
–

И я ответил ей: Щепотью соли

Мне разъедает рану лунный свет,

И, хоть я все не схоронен -- отпет.

И жалко мне себя -- не оттого ли

Вообразился мне вместилец бед -

Мой друг, суворовец, бежавший в поле.

Кричат: Приди! Не ночевать же в поле!
–

Ему, гонимому тоской планет.

От рельса -- ржавчины кровавый след

В ладонь немую въелся крепче соли.

В луче Луны, в ее магнитном поле,

Тотчас стирающем ушельца след,

Уносится безумец в вихре бед -

Я не хотел бы этой грустной роли.

Своею лампой без обиняков

Мне высвети подножие консоли,

Чтоб знать, чье имя вытвердить мне в школе

Младенчества в тени стальных штыков.
–

Она сказала: Капитан Жидков