Чтение онлайн

В его глазах блеск кипятков и пен,

В ушах гром осветительных раскатов.

Внизу -- в долину выпавший Саратов -

Кирпично-красных, грязно-белых стен.

Уходит дождь с охвостьем сизых вен,

И парит так, что реют вверх со скатов

Гранитовые черепа Сократов,

И белый свет в семь красок расщепен.

Осадков? Да. Вот по такому блюду.

(Он руки округлил у живота.)

Хохочет грамотная босота.

– - Ты в миллиметрах!
– - О, как можно -- к чуду!
–

Что не нелепица -- то немота.

И всякий раз обвал воды по пуду.

– - Что слово -- так обвал воды по пуду -

Грохочет класс, нас хохот валит с ног.

Но вместе с тем, хороший русский слог,

Он славно видит -- отрицать не буду.

Да вот еще -- сейчас для вас добуду...

Вот -- Our teacher, isn't he a good dog?
–

Ведь это, знаете ль, прямой намек

На личности, тут нечто есть в осуду.
–

– - Не вижу. Вижу, что намек смешной:

Учитель -- добрый пес, -- что здесь худого?
–

– - О что вы -- тут совсем иное слово:

"Хорошая собака" -- смысл дурной -

Обычная двусмысленность Жидкова!
–

Вот так, под сороковкою одной,

Под сороковкой в комнате одной

До матери снисходит Макаренко -

Так Фет в одной из строк заклял эвенка,

Чтоб побежать и скрыться за стеной.

У матери сегодня выходной,

Опухла ревматичная коленка.

Она сегодня непередвиженка,

Объект, к тому же, немощи зубной.

На этот счет не избежать с ней драмы, -

И дремлет устаревшее письмо

(Намек вышеизложенной программы),

Заложенное ночью под трюмо, -

Вне голубиной почты и пневмо -

В сообществе влажноволосой дамы.

В сообществе влажноволосой дамы -

Поэзы на шестнадцать с чем-то строк,

Где грех соитья облачен в шлафрок

Прелестно непотребной эпиграммы.

Но грех-то сам вне кадра и вне рамы,

И девочка, легка, как ветерок,

К нему припархивает на песок,

К живущему без школы, без программы.

– - Обкармливают вздором -- на убой.

Все вопиет, и даже корни чисел

Не сводятся к числу, когда б возвысил.
–

И тихо согласится с ним: Разбой!
–

– - Ах, всли б я от мамы не зависел

И от себя -- чтоб быть самим собой.
–

– - Что это значит -- быть самим собой?
–

Спросила, упорхнуть готовясь с древка,

Очаровательная однодневка,

Чуть шевеля испод свой голубой.

Нет, это не крапивница с тобой,

Не голубянка и не королевка -

Прозрачного род мака-самосевка,

Чьих лепестков чуть лиловат подбой,

Чьи взоры, брови, как и плечи, прямы -

И нежны, и просвечивают в свет,

Такие долго не уходят с драмы .

Их редко, но рождает Старый Свет -

Какой она пытливый сеет свет

Очьми, что видеть прошлое упрямы.

Нет -- однодневка: крылышки упрямы

В поползновеньи унести цветок -

Здесь холод скучноват, а жар жесток

Для тонкой золотистой монограммы.

Нет, то любовь, сошедшая в бедламы,

Еще не осознавшая свой рок,

Ей имя -- Плоть и будут ей в свой срок

Рожденья, смерти -- путевые ямы.

Проселки и шоссе и макадамы,

И звонкий -- не подковы ль?
– - влажный цок...

Быть от себя всегда на волосок,

Пытаться только повторить свой штамм и,

Не повторясь, уйти рекой в песок...

– - Что не идешь домой?
– - Боюся мамы.

Уж звезды вечера. Уж голос мамы

Пугливо хрипл, отчаянно глубок.

Она зовет его: Мой голубок!
–

На фоне двух перстов, поющих гаммы.

Что делают два дня жестокой драмы

С мадонной, у которой, видит Бог,

Младенец небрежительно утек,

Но в школе не бывал и пишет срамы.

Вначале дикий вопль: А ну -- домой!
–

Но выждать, скажем, вечерок, иль боле,

– - Что ж не идешь ты, баловень такой!
–

А то: Приди! Не ночевать же в поле!
–

Приду, едва заслышу нотку боли -

Веселым шагом с легкою душой.

* * *

С моей Психеей, нежною душой,

Нас принимает голубой Воронеж,

Положенный на гладь реки Воронеж

С притоками и пылью озерной.

Там, за шершавой красною стеной,

Промчалось пятилетье -- не догонишь, -

Где строевому ритму ногу ронишь

И жадно ждешь период отпускной.

Где время личное идет на граммы

И где потехи драгоценный час

Тебе привозят редкостные трамы.

Где по лугам звенит упругий пас

И резвый слух не поселят в экстаз

Ни звезды вечера, ни голос мамы.

Уж звезды вечера и голос мамы

Далеко-далеко в холмах земли,

Уж тени синевзорые легли

По обе стороны зубчатой рамы,

И шелковая скала панорамы

Уводит нас в небесные угли,

Рассыпанные пылью по пыли

Земли и вод воздушной эскаламы.

И в шаге от меня -- почти лубок,

Так ярко видима, пускай незрима,

С тяжелыми крылами серафима,

Трепещущими мозгло бок-о-бок,

Идет душа, и голос пилигрима

Пугливо хрипл, отчаянно глубок.

Пугливо хрипл, отчаянно глубок

И потому чуть тлен и не расслышен

Мучительною музыкой у вишен,

Струящих в воду ароматный ток.

Чуть тлеет Запад, глух и нем Восток,

И оттого-то звук и тускл, и стишен,

Не вовсе умерший -- почти излишен,

А не сомлевший -- жаден и жесток.

В волнах прозрачных Анадиомены

Мы кинули угаснувший Восток,

На Запад нас влечет ее поток.

Источником чудесной перемены.

Теплей, нежней, чем грустный свет Селены,