Чтение онлайн

– - Мы, верно, все тут опились дурмана!

Бурля, как переполненная ванна,

Он вплескивает нам свою струю,

И с ним душевный наш покой адью, -

Ведь это происходит постоянно!
–

– - Конечно, милая, тебе желанно,

Чтоб гость наш, по возможности, был здесь,

Когда он тут... частично и не весь...
–

– - Ты скажешь, что к нему я не гуманна?
–

Вступаю в разговор, откинув спесь:

Взгляните вверх, не будет ли вам странно?

Там, в вышине -- пусть вам не будет странно, -

Над нами нет лепного потолка,

Но ферма, и кругла, и далека,

В пролетах держит купол невозбранно.

И свет ее мерцает непрестанно

На столике, как лампа ночника, -

У Рики есть прелестная рука,

У Леры -- лоб, лучистый окаянно.

И если в пальцах тех стакан пустой

Блестит алмазом осиянных граней,

Протертых тряпкой, чистой, но простой, -

И если светлый лоб тот средь гераней

Задумчиво взойдет над пустотой, -

Впиваю звездный свет тогда душой.

* * *

Дитя и муж с младенческой душой

Проходят вдоль чугунного плетенья

По снегу, убелившему растенья,

У ног и за оградою резной.

Они невнятны, и тому виной

Отсутствие в лице их средостенья

Меж светом и несветом и смятенья

Блестящих трав под белою шугой.

Их речь расплывчата, как текст Корана, -

Должно быть, потому, что чуть слышна,

Хотя пространство ей и невозбранно.

То незвучна, то смысла лишена,

То неуверена в себе, она

Близ них, и в лунном свете ей не странно.

Там, в вышине, пусть вам не будет странно, -

Стоит, застыв, готический покой,

Построенный властительной рукой,

И основанье храма восьмигранно.

Еще скорее поздно, нежли рано,

И мгла неодолимою рекой

Течет по дну унылой мастерской,

Сводя обломки вниз стрелой тарана.

Вот крикнуто из тени ямщика,

Вот подано фиакр, вот внутрь впрыгнуто,

Вот ванькой почесато с облучка.

Вот смолкнуто, вот лошадь смыкануто,

Вот тронуто и вскоре утонуто

Во мгле, как бы натекшей с потолка.

– - Все данные взяты не с потолка -

В них кровь и пот промышленных рабочих,

Пора отбросить мысль о нуждах прочих

И действовать, бунтуя мужика.

Пора за дело браться нам, пока

Российский царь на Гатчине иль в Сочах,

В ЦК колеблются, пойдем опрочь их,

В столицах нехватает костерка.
–

– - Отец, мы действуем наверняка?
–

Воскликнул сын во власти пароксизма.
–

За нами нет ни одного полка!

Есть множество сторонников марксизма,

Но в духе пролетарского расизма,

Царь близко, а Женева далека!
–

Тут мысль их стала снова далека

Момента нуждам: это их свиданье

Судьбы холодной было состраданье,

Улыбкой каторжного далека.

– - Смотри, отец, ты постарел слегка,

В Сибирь отправленный на созиданье,

А я здесь обречен был на страданье -

Двенадцать долгих лет! Века! Века!
–

– - Я плохо сохранился? Там охрана...

Питание, бумага, ну, кайло...
–

– - Да ведь моя душа сплошная рана.

В моих глазах все мировое зло

В себе сосредоточил, кто светло

В пролетах держит купол невозбранно.
–

– - Такая мысль, пожалуй, невозбранна

Всем независимым, как ты да я,

Кем презрена любая колея,

Кто видит даже в гении тирана.

Но в нашем Господе того ни грана,

Что хочет в нем заметить мысль твоя, -

Он плюнул на российские края,

Отгородившись белизной экрана.

И кровь что льется в мире неустанно,

И детский плач, и вопли матерей, -

Выкушивает ваш протоерей.

А с вашею хулой он нерасстанно

И спит, и в баню ходит, -- так острей:

Она, что перл, лучится непрестанно.
–

– - Отец, так значит, битва непрестанна?

Положим, через пять, ну, шесть веков

Придешь ты к власти...
– - Слушай, я -- Жидков,

Нам не к лицу порфира и сутана.

Земного и небесного Вотана,

Взирающего мир из-за штыков,

Мы борем, а для прочих пустяков

Армейского довольно капитана.
–

Но мысль их стала снова далека

Моментам Вечности, и глаз зерцала

У сына отуманились слегка.

И юноши прозрачная рука

Перед отцом бесчувственным мерцала

На столике, как лампа ночника.

У столика, где лампа ночника

Вполне усугубляет тьму лучами,

Привык он думать долгими ночами

О мыслях и движеньях старика.

Воображалась Колыма-река

С ее сатрапами и палачами,

Отец, не дороживший калачами

И ненавидящий наверняка.

Он, не боящийся ни сыпняка,

Ни пули, ни всесущего доноса,

Умеющий посеять цепняка.

Такой уйдет от стражи, кровь из носа,

Его духовной мощи нет износа,

И все ж... какая хрупкая рука.

– - Отец, ответь мне, милый, чья рука,

Имеющая силу приговора,

Казнила вдруг сиятельного вора

Иль обнаглевшего временщика?
–

– - Но, мальчик, жизнь ужасно коротка,

А будущее светлое нескоро

Похерит все достойное укора,

Тут нужен глаз... приличного стрелка.

Однако поклянись, что, постоянно

Обдумывая странный ход вещей,

Ты пальцами не сдавишь сталь нагана.

В конце концов, есть множество вещей,

Способных вызвать поворот вещей,

А суета -- будь это окаянно!
–

– - Отец, трудясь надменно, окаянно,

Расчетливый холодный утопист,

Скажи, кто ты: группостровец-марксист,

Народоволец иль от Либер-Дана?
–

– - Сынок, мне, понимаешь, даже странно,