Чтение онлайн

К десяти утра машины подъехали к церкви. По непонятным для Катерины законам, Бристоль и Голдман решили венчаться. У собора семью уже караулил отряд журналистов и пару десятков зевак, какие должны были многократно размножиться в следующие часы и минуты.

Рудковски с сестренкой и папой держались поодаль. Джозеф не желал красоваться на публике, Катерина – вынуждать его злиться или бурчать. Что до Грэйс, служанка молила остаться дома, но Рудковски умела убеждать (или, скорей, упрашивать). И теперь, пока Тейлор страдала в бесстыдном платье, девушка мысленно отрезвляла ее: «Успокойся, расслабься». К сожалению, о том, что сама она нежится в удобных брюках, Катерина забывала.

Во время самой церемонии Рудковски стало физически плохо. Она едва не упала в обморок и подумала, что на это сказала бы мама. Вероятно, «в церкви плохеет только исчадиям ада». Элеонора всегда упрекала дочь в нежелании верить в Бога.

Решившись искать спасения снаружи, девушка вышла на улицу и стала смотреть, на что ей опереться. Заметив в сторонке скучающих Тейлор и Бенджи, Катерина неспешно, но с радостью избежать одиночества поковыляла к ним.

Пока Рудковски шла, она успевала шутить про себя беззлобные шутки. Ее забавляло, как Грэйс безуспешно пытается скрыть дискомфорт. В то же время девушку не покидало зудящее чувство – может не стоило так издеваться над Тейлор, даже если и действуя из благих побуждений?

Бенджамин же, завидев, как Катерина выходит из церкви, резво примкнул поближе к служанке. Он все хотел взбудоражить в Рудковски жгучую ревность, однако надежды его упорхнули с вопросом: «Не видели Чарли?» Уильямс тотчас обреченно отпрянул от и без того пристыженной бедняги.

– Эй, я вас спрашиваю: вы не видели Чарли? Он говорил, что будет позже, но не настолько же. Черт, я всегда говорила: не имеешь друзей – подружись хотя бы со временем. Вдруг в этом причина, – Катерина нахмурилась и развела руками на взгляды Тейлор и Бенджи. – А что? Мне помогает, – она присела на лавку, стоявшую справа от них.

Через двадцать минут, пока в церкви еще отдавали дань браку, Кьют добрался до места. Он по обычаю шел пешком – «на такси разъезжают богатеи да лодыри» – и сейчас с нескрываемой одышкой остановился у входа.

Даже тот факт, что минуту спустя Чарли вручил Катерине букет сорванных с клумбы тюльпанов, не уменьшил масштаба обиды. Недовольная, Рудковски кисло скривилась губами и процедила:

– Спасибо, Чарли, очень милые не-пионы, – девушка намекала: Кьют пожадничал (или поленился?) отыскать единственные цветы, милые ее глазу.

Парень усмехнулся, покачал головой и посмотрел на второй такой же букет:

– Надеюсь, миссис Бристоль не питает к тюльпанам неприязнь.

Кьюта редко когда задевали язвы Рудковски, а после апрельских событий он вообще позволял Катерине входить в его душу, не разуваясь. Чарли считал: так он помогает подруге выпрыскивать боль, и твердил себе: «Эти выходки временны. Час придет, и все станет как прежде». Правда, что означало «как прежде» Кьют представить не мог.

Торжество проходило в центральном парке, и едва Бог окрестил брак законным, перебрались туда. На газоне стояли десятки шатров и палаток. Во-первых, смотреть на них было приятно: они напоминали плывущие по траве облака. Во-вторых, какими бы теплом ни гордились ноябрьские дни Геттинберга, вечерами холодало, и горожане спешили укрыться в меха и кожу. А поскольку многие дамы – да и кавалеры – желали продлить моменты в шелках, пристанищем стали как раз палатки. Миссис Бристоль называла эти укрытия заботой о гостях.

Шатры досаждали одной лишь Катерине. Впрочем, девушка целый день только искала, к чему придраться. Причиной агрессии являлся сам факт брака бабушки. Это значило: отношениям Бристоль и Голдмана теперь нет обратного хода. И хотя за последние месяцы Рафаэль совершил немало достойных поступков, Рудковски о них забывала. Как случается, когда на душе неспокойно, девушка думала лишь о том, за что бы еще Голдмана ненавидеть.

***

Организация свадьбы оправдала все ожидания. Агата планировала сделать праздник красивым и громким, – но не настолько, чтобы оскорбить трагедию из апреля. Рафаэль же стремился разрекламировать свою личность. При таких обстоятельствах – брак с «королевой Геттинберга» – огласка была очень кстати.

Сам Голдман, насколько знала миссис Бристоль, – муж ее не особенно распространялся о прошлом – происходил из далеких краев. Это условие тоже нагнало на Катерину тревогу. Где пара будет жить, поженившись? Что, если Рафаэль вздумает забрать Агату с собой? Женщина – Рудковски не сомневалась – уедет за ним. Но на кого она бросит дом и работу? Внучка ее не готова принять ответственность на себя.

Впрочем, этот вопрос можно решить чуть попозже. Сейчас Катерина имела полное право отплясывать вместе с толпой. Беда крылась в том, что настрой ее оставался негодным, и девушка продолжала сидеть в одной из палаток, лениво крутя ничем не заполненный тонкий бокал.

Чарли нашел ее ровно такой же – одинокой, задумчивой, невеселой. Парень, верно, и рад бы признать, до чего он устал стараться сделать подругу счастливой. Но Кьют стыдился того, что ему тяжело лишь от этих попыток, тогда как сама Катерина борется с настоящей трагедией.

Стыд не давал Чарли сдаться без боя, но при этом он ощущал себя слабаком. В надежде хоть немного утешиться и оправдать себя, Кьют подумал страшное: «А вдруг Катерине и правда плевать на смерть матери? Что, если девушке чужды те проявления жалости, на которые падка людская душа?»

Мысли вогнали парня в морозный ужас. Чарли не знал, что хуже: подозрения, возникшие у него в голове, или условия, при каких догадка окажется правдой. На счастье, девушка очень быстро избавила Кьюта от авторских домыслов. На беду, юноша тут же принялся корить себя.

– Чарли, мне так тяжело, – с пустым голосом (и поверить ей было непросто) прошептала Рудковски. Она продолжала смотреть на бокал, а слова выходили будто отдельно от автора. – Мама умерла, но с ней похоронили словно и всю мою жизнь.

Признание девушки Чарли, по меньшей мере, поразило. Он успел заметить: Катерина редко стремилась вывернуть душу наружу. Куда чаще девушка, сообщая новость как факт, просто ставила кого надо в известность и изящно уклонялась от подробностей повествования.

Сейчас же Рудковски пошла напролом. Кьют, застигнутый действом врасплох, опешил настолько, что лишился слов и мучительно думал, как бы ее утешить. Катерина однако не слишком ждала утешений. Все, о чем просила девушка, – чуткие уши и платочек для слез.

– Ты знаешь, Чарли, мы никогда не были слишком близки, – продолжала Рудковски, но не слова обливали кипящим раствором Кьюта. В душе парня полыхали кострища от той погасшей искры, без которой девушка говорила. – Мы с папой любили поспорить, и стоило нам дойти до войны, мама вмешивалась со своей миротворческой миссией.

Помню, она всегда как-то глупо шутила. Так глупо, что от нелепости становилось смешно. Мы хохотали часами, а под конец не могли вспомнить, откуда вообще эта глупость взялась.