Чтение онлайн

Живот у Грейс скрутило от волнения другого рода, и она спросила:

— Но она там в безопасности?

Всего несколько недель назад негритянка по имени Роза Панке отказалась занять сиденье в задней части автобуса, как это предписывал закон Алабамы. На недавней вечеринке в Лос-Анджелесе, где подавляющее большинство присутствующих сочувствовали миссис Панке, Грейс назвала белых южан-законодателей и так называемых законопослушных граждан расистскими свиньями, но очень волновалась бы, если бы ее ребенок отправился туда, чтобы участвовать в очередном автобусном бойкоте. Со времен дела «Браун против совета по образованию», признавшего, что раздельное обучение белых и цветных детей противоречит конституции, в южных штатах было так неспокойно, что вспышки насилия, казалось, происходили ежедневно.

— Я не мог запретить ей ехать, раз ей этого хочется, — сказал Форди. — Да у меня и желания такого не возникло. Я бы и сам поехал, если бы мог.

Грейс уловила скрытый подтекст: Форди не может позволить себе поехать. Ему приходится продолжать возить ее родителей, чтобы дать своей дочери свободу выбора.

— Ты очень храбрый, — проговорила она, с удивлением услышав, что и ее голос сел от восхищения и грусти.

И откашлялась, жалея о невозможности дать Форди то, в чем он так нуждался: определенную сумму, которая позволила бы ему уволиться и быть с дочерью. У нее хватило бы средств, но родители убили бы ее. Грейс почувствовала жгучий стыд оттого, что у нее не хватает смелости бросить ради Форди вызов родителям.

Как всегда дипломатичный, Форди перевел разговор на другие темы: прокладку новых дорог через город и выставку экспонатов из Древнего Египта, которую он недавно видел в музее. А потом, быстрее, чем Грейс успела к этому подготовиться, они оказались на Генри-авеню.

Хотя родители всегда украшали дом к праздникам, на этот раз они превзошли сами себя. Запах хвои был таким сильным и свежим, что Грейс даже призадумалась: неужели мать дожидалась вчерашнего дня, чтобы разместить повсюду сосновые ветви и безделушки? Или все это регулярно меняется? Ягоды на расставленном тут и там остролисте были налитыми и блестящими, клетчатые бантики — аккуратными. Должно быть, в этом году мать одержала верх над отцом и запретила никогда не нравившуюся ей «безвкусную» мишуру. По этому поводу на елке, которая в этот раз оказалась как минимум на фут выше, чем в прошлый раз, и пышнее, было несколько дополнительных гирлянд с белыми огоньками. Под ней расположились многочисленные подарки, профессионально упакованные в блестящую фольгу с цветными лентами, явно купленные в самых роскошных магазинах, которые Маргарет, видимо, посетила в Нью-Йорке: «Бергдорф», «Сакс» и «Тиффани». Новая стереосистема негромко играла рождественские мелодии, услаждавшие слух в дополнение к элегантным праздничным деталям, воздействовавшим на другие органы чувств.

— До чего тут славно! — сказала Грейс, почувствовав невероятное желание съесть испеченного матерью печенья: мягкого, с искрящейся сахарной посыпкой и остренькими кусочкам имбиря. Как по волшебству, на журнальном столике оказалась тарелка, поэтому Грейс нагнулась и взяла печеньице. Откусывая, она тут же вновь почувствовала себя пятилетней девочкой, которую переполняет восторг от праздников и всего, что они с собою несут. — Как всегда-, вкусно; мама.

Маргарет Келли, одетая в темно-зеленое приталенное платье, с ниточкой жемчуга на шее, сплела пальцы на уровне талии.

— Вижу, у тебя всего два чемодана, — заметила она, наблюдая, как Форди несет их по лестнице в бывшую детскую Грейс. — Что ты собираешься надеть завтра?

— Кое-что подходящее к случаю, мама. Не переживай, — ответила Грейс небрежным тоном, хотя внутри у нее все переворачивалось, когда она представляла себе новую встречу с князем. — В любом случае, раз я понравилась князю в том ужасном платье из тафты, наверное, завтра можно надеть что угодно.

Тут вошел отец, держа в правой руке бокал из уотерфордского стекла, в котором плескался виски.

— Нас тут особами королевской крови не удивишь, — сказал он и нагнулся поцеловать Грейс в щеку.

Грейс не понимала, взволноваться ей еще сильнее от этой его невозмутимости или, наоборот, расслабиться. К счастью, Ренье принадлежал к монархам католического вероисповедания, а не протестантского, как однокашники отца по Хенли, по-прежнему им презираемые, хоть его сын и побил их дважды.

— А как там насчет того, что ты вроде бы должна сыграть ту же главную роль, что была у Кэт Хепбёрн? Не так давно старик Уильям подшучивал надо мной на-счет этого на благотворительном вечере.

— Папа, — ответила она, не сумев скрыть досаду, — я давным-давно, рассказывала тебе про «Высшее общество».

— И не один раз, — многозначительно добавила мать, и Грейс была благодарна ей за поддержку.

Отец допил виски и произнес:

— Пожалуй, мне куда интереснее познакомиться с князем, чем смотреть, как моя дочь изображает кого-то другого.

При этих словах мать в прямом смысле закатила глаза. Да что творится в этом доме, почему мама так нетерпелива с отцом? Грейс отчаянно захотелось, чтобы этот разлад не бросился завтра никому в глаза. Хотя она и сказала Рите, что хочет, чтобы князь увидел ее жизнь, как она есть на самом деле, правда заключалась вот в чем: у нее не было сомнений, что Ренье не захочет иметь с ней ничего общего, узнав подноготную семьи Келли. Отец непременно об этом позаботится.

Как ни иронично, но в такой ситуации ее основной надеждой было восхождение по социальной лестнице, которое родители культивировали, сколько она себя помнила. Грейс всегда ненавидела этот культ и то, как ради него отец с матерью добивались совершенства от каждого из своих детей, но есть одна вещь, которую амбициозный основатель фирмы «Келли. Кирпичные работы» делать не станет. Он не станет гладить против шерсти князя.

Во всяком случае, она цеплялась за эту надежду.

После того как подарки были распакованы, а кофе с кусочком того самого вкуснейшего рождественского кекса, который Грейс обожала румяным, намазанным маслом и клюквенным джемом, с тех пор как научилась самостоятельно доносить пищу до рта, выпит, ей пришлось провести несколько утомительных часов, пока вокруг нее суетилась Бетси, мамин парикмахер. Маргарет утверждала, что за работу в рождественское утро той заплатили вчетверо против обычной суммы. Но Бетси, чей белокурый начес не внушал Грейс никакого доверия, казалась энергичной и довольной. Грейс твердо сказала ей, что хочет выглядеть естественно.

— Конечно, золотко, — с местным акцентом заверила Бетси.

Вначале Грейс прикидывала, сколько времени понадобится, чтобы уничтожить конструкцию, которую Бетси предположительно соорудит у нее на голове, но потом обрадовалась: выяснилось, что та и впрямь вполне способна придать прическе естественный вид. По правде сказать, волосы Грейс давно уже не выглядели такими пышными и полными жизни, и поэтому она согласилась завтра купить в салоне целый арсенал средств для ухода, чтобы в последующие недели самостоятельно заниматься головой. Так она скрасила Бетти Рождество.

С праздничным настроением, чувствуя себя хорошенькой, пусть ее до сих пор и подташнивало от волнения, Грейс спросила у матери, не нужна ли той помощь.

— Ты с ума сошла! Последнее, что нам нужно, — чтобы это платье испачкалось до приезда князя. — Маргарет, одетая сегодня в красное шерстяное платье, всмотрелась в дочь и сказала: — Кстати о платьях, твое мне нравится. Где ты его купила?

— В «Саксе», — ответила Грейс, опуская взгляд на широкую юбку кремового платья из плотной парчи, с пуговицами-жемчужинками по спинке, округлым отложным воротничком и рукавом три четверти. Над правой грудью она приколола брошку — блестящий красный венок.