Чтение онлайн

Въ сентябр я продолжилъ свое цутешествіе и черезъ Прагзу похалъ въ Дрезденъ, гд остановился на мсяцъ, а оттз'да—въ Берлинъ, гд пробылъ столько же. Попавъ во владнія Фридриха Великаго, которыя показались мн одной огромной газ'птвахтой, я почзувствовалъ еще большее отвращеніе къ подломзт военномзу ремеслз', единственной и отвратительной основ деспотизма, поддерживаемаго тысячами наемныхъ приспшниковъ. Я былъ представленъ королю. Но не только не ощутилъ восхищенія или почтенія, а скоре меня охватило негодованіе и ярость, чзувства, возраставшія съ каждымъ днемъ при вид столькихъ явленій жизни, преисполненныхъ лжи и прикрываемыхъ личиной истины. Графъ де-Финкъ, министръ короля, представлявшій меня, спросилъ, почемзу, состоя на госзу-дарственной слзужб, я въ этотъ день не надлъ своего мз’ндира? Я отвтилъ:— „мн кажется, что при этомъ двор нтъ недостатка въ мзтндирахъ“. Король обратился ко мн съ обычными двз'мя-тремя словами привтствія; я

внимательно наблюдалъ за нимъ, почтительно глядя ему въ глаза и благодарилъ Бога, что не родился его рабомъ. Въ половин ноября я выхалъ изъ этой обширной казармы, Пруссіи, чувствуя къ ней вполн справедливое отвращеніе.

Затмъ я отправился въ Гамбзфгъ, откзща черезъ три дня выхалъ въ Данію. Въ Копенгагенъ я пріхалъ въ начал декабря; страна мн понравилась, такъ какъ я находилъ въ ней нкоторое сходство съ Голландіей. Я, дйствительно, обратилъ вниманіе на ея дятельную торговлю и промышленность, что, обыкновенно, не встрчается при чисто монархическомъ образ правленія. Слдствіемъ этого является общественное благосостояніе, которое сразу бросается въ глаза иностранцу и, конечно, говоритъ въ пользу правителя. Ничего подобнаго нтъ въ Пруссіи, хотя великій Фридрихъ и приказалъ, чтобы науки, искзтс-ства и общественное благосостояніе процвтали подъ зловредной тнью его трона. Можетъ быть, потому мн и нравился Копенгагенъ, что въ немъ нтъ ничего общаго ни съ Берлиномъ, ни вообще съ Прзюсіей; ни одна страна не произвела на меня такого тяжелаго впечатлнія, какъ Прз’ссія, хотя архитектура, особенно въ Берлин, и представляетъ часто прекрасное и грандіозное зрлище; но эти вчные солдаты, какъ только вспомню о нихъ, и до сихъ поръ приводятъ меня въ ярость, которая кипла во мн тогда при вид ихъ.

1770.

Этой зимой я опять началъ немного болтать по-итальянски съ неаполитанскимъ посломъ въ Даніи, который былъ родомъ изъ Пизы, графомъ Катанти, шз’риномъ знаменитаго маркиза Тануччи, перваго министра неаполитанскаго короля, бывшаго профессора Пизанскаго з’ни-вереитета. Я поддался очарованію тосканскаго нарчія и произношенія, особенно сравнивая его съ тягучимъ и гнзг– савымъ датскимъ языкомъ, который принз'жденъ былъ слушать, къ счастью, ничего въ немъ не понимая. При

разговор съ упомянутымъ графомъ Катанти мн было трудно со стороны словоупотребленія, краткости и выразительности языка, столь высоко стоящей у тосканцевъ; что же касается произношенія моихъ итальянизированныхъ варваризмовъ, оно было довольно чисто и близко къ тосканскому. Такъ какъ я привыкъ насмхаться надъ всми остальными итальянскими діалектами, которые, по правд сказать, оскорбляли мой слухъ, я пріучилъ себя какъ можно лучше произносить звуки — „и“, „г“, „сі“,

однимъ словомъ, вс т особенности, которыми отличается тосканскій выговоръ. Итакъ, побуждаемый графомъ Катанти, я пересталъ пренебрегать этимъ великолпнымъ и, въ конц концовъ, роднымъ языкомъ (я ни за что не хотлъ быть французомъ) и принялся опять за чтеніе нкоторыхъ итальянскихъ книгъ. Я прочелъ, между прочимъ, діалоги Аретино, которые возбуждали во мн отвращеніе своей непристойностью, но восхищали оригинальностью, разнообразіемъ и удачнымъ выборомъ выраженій. Эти занятія развлекали меня, потому что этой зимой я нердко принз'жденъ былъ оставаться въ комнатахъ и даже въ постели изъ-за частаго нездоровья, которое происходило отъ моей слишкомъ воздержанной въ извстныхъ отношеніяхъ жизни. Я опять съ удовольствіемъ въ третій-четвертый разъ перечитывалъ Плутарха. Мон-тэня же читалъ всегда. Такимъ образомъ, въ голов моей была странная смсь философіи, политики и распз'т-ства. Когда здоровье позволяло мн это, однимъ изъ любимыхъ моихъ удовольствій подъ свернымъ небомъ было катанье на саняхъ: поэтическая быстрота движенія сильно возбуждала меня и восхищала не мене быстрзчо фантазію.

Въ конц марта я выхалъ въ Швецію. Хотя Ззгндъ былъ зоке вполн свободенъ отъ льда, также, какъ и Сканія отъ снга, но не дальше какъ при вызд изъ Норкопинга я снова очз’тился въ царств глубокой зимы: повсюдз7 сугробы снга и замерзшія озера. Дальше невозможно было хать на колесахъ и мою карету пришлось

поставить на полозья, какъ здсь обычно длаютъ; и только такимъ образомъ я добрался до Стокгольма. Новизна зрлища, двственная и величественная природа, эти большіе лса, озера и пропасти наполнили мою душу восторгомъ. Я еще не читалъ Оссіана, но, тмъ не мене, множество образовъ, родственныхъ его поэзіи, предстали здсь предо мной и глубоко запечатллись въ душ; и впослдствіи, когда я изучалъ Оссіана въ неясномъ перевод знаменитаго Чезаротти, я з’знавалъ въ нпхъ свои собственныя впечатлнія.

Пейзажъ Швеціи, какъ и ея обитатели, мн очень понравился; можетъ быть, потому, что я всегда любилъ крайности, а можетъ быть и безъ опредленной причины; но, во всякомъ слзша, если бы я захотлъ провести жизнь на свер, то предпочелъ бы этзт дальнюю окраин5' Европы всмъ дрзъимъ извстнымъ мн странамъ. ІІолз'-конституціонная форма правленія Швеціи, допускающая нкоторзчо степень свободы, возбз'дила во мн желаніе ознакомиться съ ней подробне. Но я не былъ способенъ къ серьезнымъ, усидчивымъ занятіямъ и изучалъ ее лишь поверхностно; несмотря на это, понялъ ее настолько, что составилъ себ слдующее представленіе; бдності. четырехъ избирающихъ сословій и крайняя развращенность дворянъ и буржз^азіи содйствовали тому, что Россія и Франція цною золота пріобрли вредное для госз'дар-ства вліяніе. Вслдствіе этого въ Швеціи не могло быть ни единообразія въ управленіи, ни дятельной администраціи, ни законности, ни прочной свободы. Я продолжалъ кататься на саняхъ въ глз^бин мрачныхъ лсовъ по замерзшимъ озерамъ и это увлеченіе продолжалось до 20-хъ чиселъ апрля, когда, меньше чмъ въ четыре дня, растаяла съ невроятной быстротой вся толща льда подъ настойчивымъ солнцемъ и при тепломъ морскомъ втр. По мр того, какъ таяли громадные снжные сзтробы, появлялась свжая зелень; зрлище по истин изз'мительное, которое вдохновило бы меня писать стихи, если бы мн знакомо было это искусство.

Глава IX.

ПРОДОЛЖЕНІЕ ПУТЕШЕСТВІЙ: РОССІЯ, СНОВА ПРУССІЯ, СПА, ГОЛЛАНДІЯ И АНГЛІЯ.

Я хорошо чувствовалъ себя въ Стокгольм, но, постоянно преслдуемый страстью къ передвиженію, ршилъ покинуть Швецію въ половин мая и черезъ Финляндію направился въ Петербз’ргъ. Въ конц апрля я совершилъ небольшую экскурсію въ Згпсалз', знаменитз’ю своимъ Зтниверситетомъ, и по дорог постилъ нсколько желзныхъ рзщниковъ, гд видлъ много интереснаго. Но изъ-за поверхностности осмотра и нотомзт, что я ничего не записывалъ, посщеніе это прошло для меня безслдно. Добравшись до Гриссельхамна, маленькаго порта на восточномъ берегзг Швеціи, противъ входа въ Ботническій заливъ, я снова 043'тился среди глз'бокой зимы. Какъ 63’дто я нарочно гнался за нею. Значительная часть моря замерзла и перездъ съ материка на первый островокъ (у входа въ заливъ—ихъ пять) оказался невозможнымъ: вода совершенно застыла. Мн пришлось задержаться дня на три въ этомъ скучномъ мст; наконецъ, подъ вліяніемъ благопріятнаго втра, плотная ледяная кора по-немномзт покрылась трещинами, а затмъ раздлилась на огромныя пловучія глыбы, между которыми можно бы было проложить себ пз’ть на лодк: но для этого требовалась отвага. Дйствительно, на дрзтгой день въ Гриссель-хамну причалилъ рыбакъ, приплывшій въ маленькомъ челн съ того острова, черезъ который лежалъ мой путь; онъ сказалъ намъ, что прохать можно, хотя это и нелегко. Я тотчасъ ршилъ попытать счастья.

Судно, въ которое должна была помститься моя карета, значительно больше маленькой рыбацкой лодки. Пробраться на немъ было трзщне. но за то мене опасно; естественно, что боле крз'пное сзщно лзтчше противостояло з'дарамъ льдинъ. Я не ошибся въ расчетахъ. Ледяные плавз^чіе островки придавали необычный видъ гроз-

ному морю, которое скоре походило на растрескавшуюся и покоробленную землю, чмъ на водный просторъ. Къ счастью, втеръ былъ очень слабъ и льдины скоре ласкались къ моему судну, чмъ стремились раздавить его. Все же, благодаря ихъ подвижности и многочисленности, он нердко сталкивались передъ носомъ нашей барки и, сцпляясь, заграждали путь; къ нимъ присоединились все новыя и, нагромождаясь другъ на друга, казалось, намекали мн, что слдуетъ вернуться на материкъ. Мн оставался только одинъ выходъ—прибгнуть къ помощи топора. Не разъ моимъ матросамъ и мн самому приходилось выпрыгивать на льдины, разрубать ихъ и отталкивать отъ бортовъ судна, чтобы дать проходъ его носзг и весламъ. Потомъ мы бросались обратно въ судно и зтже нсколько свободне плыли дальше. Понадобилось боле десяти часовъ, чтобы при этихъ условіяхъ проплыть разстояніе въ семь шведскихъ миль. Необычность такого пз^тешествія сильно меня развлекала; но, можетъ быть, разсказывая его съ такими подробностями, я плохо развлекаю читателя. Здсь я поддался искушенію описать нчто совершенно неизвстное итальянцамъ. Посл перваго перезда остальные шесть, боле короткіе и мене загроможденные льдомъ, казались уже гораздо легче. Изъ европейскихъ странъ Швеція, съ дикой сз'ровостыо своей природы, лучше всего подходила къ складу моего з^ма и мысли, рождаемыя ею во мн, всегда носили фантастическій, меланхоличный и даже величественный характеръ; я дз\чаю, что это происходило подъ вліяніемъ безграничнаго молчанія и тишины, царящей здсь, гд такъ легко поврить, что находишься уже за предлами земного шара.

Высадившись, наконецъ, въ Або, столиц шведской Финляндіи, я продолжалъ путешествіе по прекраснымъ дорогамъ, на отличныхъ лошадяхъ, до Петербзфга, і<зтда пріхалъ въ конц мая. Не сз'мю сказать, днемъ или ночью пріхалъ я туда, такъ какъ, съ одной стороны, ночей почти не сущеетвз’етъ на свер въ это время года, а

съ другой, благодаря множествз’ безсонныхъ ночей въ путешествіи, зт меня въ голов все пзтгалось; я чзгвство-валъ тоскзг отъ этого постояннаго печальнаго дневного свта и совершенно не помнилъ, какой былъ день недли, въ которомъ часу и въ какой части свта я находился въ тотъ моментъ. Тмъ боле, что нравы, одежды и московскія бороды заставляли меня чувствовать себя скоре среди татаръ, чмъ европейцевъ.

Я читалъ исторію Петра Великаго Вольтера; былъ знакомъ съ нкоторыми рзюскими въ Тз'ринской академіи и слыхалъ много восторженныхъ разсказовъ объ этой нарождающейся націи. Такимъ образомъ, все то, что я видлъ, пріхавъ въ Петербзфгъ, при моемъ пламенномъ воображеніи, часто приводившемъ къ разочарованію, заставляло меня сильно волноваться и ждать какихъ-то чудесъ. Но, увы, едва я оказался въ этомъ азіатскомъ лагер, съ правильно расположенными бараками, какъ мн живо вспомнились Римъ, Гензш, Венеція, Флоренція и я не могъ удержаться отъ смха. Все, что я зазналъ затмъ здсь, лишь подтверждало мое первое впечатлніе и я пришелъ къ томз' важномз' заключенію, что эта страна вовсе недостойна посщенія. Все въ ней такъ иротиворчило моимъ вкзтсамъ (кром лошадей и бородъ), что въ продолженіи шести недль, проведенныхъ мною среди этихъ варваровъ, наряженныхъ европейцами, я ни съ кмъ не познакомился и даже не захотлъ повидаться съ двз'мя или тремя молодыми людьми изъ высшаго общества, моими товарищами по Туринской академіи. Я отказался быть представленнымъ знаменитой императриц Екатерин И; не поинтересовался и взглянзгть на эту госзщарыню, которая въ наши дни заставила такъ много говорить о себ. Когда впослдствіи я старался открыть причину такого безцльнаго, дикаго поведенія, то пришелъ къ заключенію, что это была явная нетерпимость непреклоннаго характера и естественное отвращеніе къ тираніи, вообще, вдобавокъ, воплощенный въ женщин, справедливо обвиняемой въ самомъ зокасномъ пре-

отупленіи--измн и убійств безорз'жнаго мз’жа. Я отлично помню, какъ говорили, что среди смягчающихъ обстоятельствъ, выдвигаемыхъ защитниками этого преступленія, были слдучощія: 63'дто бы Екатерина, насильственно захвативъ власть, хотла дарованіемъ справедливой конституціи хотя бы отчасти возстановить человческія права, такъ жестоко попираемыя всеобщимъ и полнымъ рабствомъ, тяготющимъ надъ русскимъ народомъ. И не смотря на это, посл пяти-шести лтъ правленія этой Клнтемнестры-философа, я нашелъ народъ въ прежнемъ рабскомъ состояніи; кром того, я убдился, что петербургскій тронъ былъ еще большей поддержкой милитаризма, чмъ берлинскій. Вотъ, безъ сомннія, въ чемъ была причина, заставившая меня презирать эти народы и возбз'ждавшая мою бшеную ненависть къ ихъ преступ-нымъ правителямъ.