Чтение онлайн

какъ моя была скоросплымъ порожденіемъ невжества, способнаго къ просвщенію.

Оба эти представленія сопровождались апплодисментами въ теченіе двухъ вечеровъ, непосредственно слдовавшихъ одинъ за другимъ. Мн предлагали поставить ихъ третій разъ, но въ это время я уже пришелъ въ себя и раскаялся отъ всей души въ дерзости своего выстзшленія передъ пз'бликой, хотя послдняя и проявила ко мн много снисходительности; я употребилъ вс зюилія, чтобы отговорить актеровъ и завдующаго театромъ отъ дальнйшихъ постановокъ. Но съ этого рокового вечера я почувствовалъ, какъ вспыхнзоіъ въ моихъ жилахъ такой огонь, такое живое стремленіе по настоящемзт, по заслугамъ завоевать первенство въ театр, что съ этимъ пожирающимъ пламенемъ никакая любовная горячка не могла сравниться.

Таково было мое первое выетзчіленіе передъ пз'бли-кой. И если позднйшія мои произведенія, отличающіяся — увы!—своей многочисленностью, не поднялись бы надъ первыми, такое начало длиннаго пути, полнаго лишь доказательствами моей бездарности, было бы по истин смшнымъ и нелпымъ. Но если, наоборотъ, когда-нибзщь меня ждала честь стать однимъ изъ писателей, стяжавшихъ небезызвстное имя въ театр, потомство въ прав сказать, что въ моемъ шутовскомъ появленіи на Парнас съ трагической котзфной на одной ног и съ сандаліей комедіанта на другой, таилось нчто серьезное.

На этомъ кончается повствованіе о моей юности и я не сумлъ бы избрать лучшаго дня для ознаменованія .моего перехода въ зрлый возрастъ.

ЧЕТВЕРТАЯ ЭПОХА.

ЗРЛЫЙ ВОЗРАСТЪ.

ОНЪ ОБНИМАЕТЪ БОЛЪЕ ТРИДЦАТИ ЛЪТЪ, ОТДАННЫХЪ СОЧИНЕНІЮ, ПЕРЕВОДАМЪ И РАЗНАГО РОДА ИЗУЧЕНІЯМЪ.

.ДВ ПЕРВЫЯ ТРАГЕДІИ, „ФИЛИППЪ 11“ И „ПО-ЛИНИКЪ“, НАПИСАННЫЯ ПО-ФРАНЦУЗСКИ, ПРОЗОЙ, ПОКА ЧТО — ЦЛОЕ НАВОДНЕНІЕ ДУРНЫХЪ

СТИХОВЪ.

іо мая.

' Мн было около двадцати семи лтъ, когда я принялъ стойкое ршеніе сдлаться творцомъ трагедій. Чтобы отважиться на такое дерзкое предпріятіе, вотъ какія •были у меня данныя.

Духъ ршительный, неукротимый, упорный; сердце переполненное страстями всякаго рода. Дв изъ нихъ владычествовали надъ остальными и странно переплетались между собою—любовь, со всми ея безумствами, и глубокая ненависть, отвращеніе ко всякой тираніи. Къ этой хаотической первооснов присоединились отдаленные неясные отголоски разныхъ французскихъ трагедій, которыя я видлъ въ театр много лтъ назадъ. Ибо, правду сказать, я не прочелъ до сихъ поръ ни одной трагедіи и далекъ былъ отъ размышленія о нихъ.

Прибавьте къ этому полнйшее невжество относительно правилъ трагической поэзіи и почти нолнучо неопытность въ незамнимомъ, божественномъ искусств управленія роднымъ языкомъ.

Все это было облечено у меня твердой корой самомннія, врне, непостижимой дерзости и буйности нрава, благодаря чемзт я могъ лишь изрдка, съ трудомъ и сдерживая себя, узнавать, изслдовать и выслз’іпивать

правду. На такой почв—читатель, я думаю, согласится съ этимъ—легче было взрастить жестокаго и грубаго государя, чмъ просвщеннаго писателя.

Но тайный голосъ не умолкалъ въ моемъ сердц и предостерегалъ меня еще боле энергично, чмъ немногіе мои искренніе друзья: „Теб нужно все начать сызнова и, такъ сказать, обратиться въ ребенка. Ех ргоіеззо начать грамматику и въ послдовательности изучить все, что нужно, чтобы писать правильно и искусно“.

И такъ взывалъ ко мн этотъ голосъ, что я, въ конц концовъ, смиренно покорился его велніямъ. Это было суровое и, особенно въ моемъ возраст, з^бійственное испытаніе: я думалъ и чзтвствовалъ, какъ взрослый, а долженъ былъ учиться, какъ ребенокъ.

Но жажда славы горла такимъ яркимъ пламенемъ и я такъ былъ подавленъ первыми сценическими неудачами, такъ хотлось мн сбросить съ себя поскоре бремя этого позора, что здсь я черпалъ мужество для преодолнія препятствій, столь трудныхъ и отвратительныхъ.

Я говорилъ зоке, что представленіе „Клеопатры11 открыло мн глаза.

Но оно не выяснило мн всей нелпости самого злополучнаго сюжета, въ особенности для неопытнаго автора и его перваго опыта; оно оказало мн услугу1 тмъ, что помогло измрить всю огромность разстоянія, которое я долженъ былъ пройти назадъ, прежде чмъ могъ бы оказаться у барьера, откуда начинается состязаніе и принять въ немъ участіе съ большимъ или меньшимъ успхомъ. Покровъ, затемнявшій досел мое зрніе, упалъ съ моихъ глазъ и я заключилъ съ собой торжественный договоръ. Я далъ клятвз' не останавливаться ни передъ скзчюй, ни передъ усталостью до тхъ поръ, пока не будетъ въ Италіи человка, который бы зналъ итальянскій языкъ лучше меня.

Давая эту клятву, я былъ убжденъ, что посл такихъ словъ для меня легко достижимъ будетъ трзтдъ я мастерство писательства.

Немедленно же я бросился съ головой въ бездны грамматики, какъ нкогда бросился въ пропасть Кз'рцій—въ полномъ вооруженіи и не закрывая глазъ передъ тмъ, что его ожидало.

Чмъ сильне я убждался, насколько худо постзшалъ до сихъ поръ, тмъ больше крпла во мн увренность, что буду лучше постз’пать со временемъ; въ моемъ портфел хранилось неоспоримое подтвержденіе тому.

Это были дв трагедіи мои—„Филиппъ II" и „Поли-никъ", написанныя прозой на французскомъ язык между мартомъ и маемъ того же 1775 года, т. е. мсяца за три до представленія „Клеопатры". Я читалъ ихъ нкоторымъ изъ моихъ друзей и мн показалось, что они были поражены.

О впечатлніи, мной произведенномъ, я сз'жу не по количеству похвалъ, которыя зтслышалъ тогда, но по искренней внимательности, совершенно непроизвольной со стороны всхъ слз'інателей, и по выраженію ихъ лицъ, сказавшихъ мн больше, чмъ говорили слова. Но къ великомз^ несчастью моему, эти трагедіи были задз'маны и исполнены на французскомъ язык и въ проз и имъ предстояло пройти долгій и тяжкій путь, чтобы преобразиться въ итальянскую поэзію. Я написалъ ихъ на этомъ глупомъ и непонятномъ для меня язык не потому, что зналъ его, или претендовалъ на знаніе. Но въ теченіе пяти лтъ моихъ путешествій я слышалъ только этотъ жаргонъ и говорилъ лишь на немъ, я пріучился объясняться на немъ, мене искажая свою мысль, чмъ на другихъ языкахъ. Не умя какъ слдуетъ говорить ни на какомъ язык, я испытывалъ то, что пришлось бы испытать скороходзг, если бы онъ, лежа на одр болзни, бредилъ о приз на бгахъ и вдругъ, очнувшись, замтилъ бы, что для одержанія побды ему не хватаетъ только ногъ.

Мое безсиліе объяснить себя или, если хотите, перевести себя, не говорю уже въ стихахъ,—въ простой итальянской проз, шло такъ далеко, что когда я хотлъ перечесть актъ или сцензт изъ тхъ, которые особенно

нравились моимъ слушателямъ, никто изъ нихъ во второй разъ не узнавалъ моей пьесы,—и меня совершенно серьезно спрашивали, понемз? я сдлалъ такія измненія.

Это былъ тотъ же персонажъ, но задрапированный иначе, и въ этомъ новомъ одяніи его не могли узнать и не хотли принимать. Я впадалъ въ изступленіе, плакалъ, но все было напрасно. Оставалось одно средство—набраться терпнія и начать сызнова; а пока что—я предался чтенію самыхъ нелпыхъ, самыхъ далекихъ отъ трагедіи отрывковъ, чтобы набить себ голову тосканскими выраженіями.

Я сказалъ бы, если бы не боялся вычурности выраженія, что мн приходилось цлые дни отказываться отъ мысли, чтобы потомъ имть возможность мыслить.

Во всякомъ случа, въ моемъ стол уже лежали зачатки дв}'хъ трагедій и сознаніе этого позволяло мн прислушиваться съ большимъ терпніемъ къ педагогическимъ совтамъ, со всхъ сторонъ сыпавшимся на меня. Эти дв трагедіи дали мн также силз^ вынести постанову на сцен столь несноснаго для моихъ з'шей произведенія, безсмысленной „Клеопатры"; каждый произнесенный актеромъ стихъ раздавался въ моемъ сердц, какъ самая горькая критика моего творенія, теперь же это перестало отравлять мн жизнь; напротивъ, „Клеопатра" сдлалась для меня лишь поощреніемъ къ томзг, что было на очереди. Такимъ образомъ, если, съ одной стороны, меня не приводила въ уныніе критика (иногда справедливая, но чаще вроломная и невжественная), которая обрзчнилась на первое изданіе моихъ трагедій отъ 1783 г. въ Сьен, съ другой стороны, я не тшилъ свою гордость и не опьянялся слпыми, незаслз^женными аппло-дисментами, какими встртилъ меня партеръ въ Тзгрин, сжалившись, вроятно, надъ молодымъ самолюбіемъ.