Жизнь Юрия Казакова. Документальное повествование
Шрифт:
Далее. На Левита жмет секр<етарь> обкома по пропаганде. Речь идет о стихах Д. Самойлова [68] , повести Окуджавы [69] и моих рассказах [70] . Все это, по словам Левита, под угрозой.
Левит сказал следующее: «Если Паустовский будет твердо стоять на составе сборника, не соглашаясь на изменения, если Паустовский будет ставить вопрос так: или сборник идет целиком или не идет вообще, тогда он, Левит, тоже будет стоять на этом. Но ему нужна уверенность, что Вы не дадите себя уговорить на изменения сборника».
68
Самойлов Давид Самуилович (1920–1990), поэт. В «Тарусских страницах» опубликованы стихотворения «Заболоцкий в Тарусе», «Гости. Из Д. Ийеша», «Я стал теперь зависим от погоды», «Сорок лет…», «Памяти А. Р.», «Давайте защитим людей…», «Чайная».
69
«Будь здоров, школяр».
70
«Запах хлеба», «В город», «Ни стуку, ни грюку».
Такие вот дела.
Мне это все не нравится, но я не знаю, что лучше – подождать или сразу вмешаться. Ясно только одно: со сборника глаз нельзя спускать и нужно что есть силы торопить и двигать вперед дело, чтобы сборник вышел в задуманном виде. Тогда это будет победа и такая вещь, какой можно даже и погордиться. Общипанный сборник никому будет не нужен.
Галку я видал и деньги отдал. Большое Вам спасибо! Галка прелестна, сидит дома и слушает джаз на своем агрегате. Андрея разругали в «Сов<етской> музыке» [71] , Галка сбегала вниз, достала журнал, читала статью и тоже ругалась.
71
Волконский Андрей Михайлович (1933–2008), композитор, в то время муж Г. А. Арбузовой.
В «Московском литераторе» у меня просили «выбить» из Вас некое заявление. Они там затеяли серию выступлений известных писателей под рубрикой «Планы. Свершения». И еще что-то. Напишите им, как Вы рыбу ловите, ругаетесь с бакенщиками, пьете го-сотерн и небрежною рукой пишете гениальные вещи и созидаете эпохальные «Тарусские страницы». А то про свои планы все так уныло пишут, что хочется поехать на Север, к тюленям и поговорить с ними за жизнь.
Будьте здоровы, самых лучших успехов в работе!
Польский Piw [72] прислал мне письмо, просит телеграфировать тотчас по выходе сборника.
Опубликовано с купюрами в журнале «Литературное обозрение» (1986, № 8).
26 сентября 1961. Печоры
Дорогой Константин Георгиевич!
Здравствуйте! Как у Вас в Тарусе погода? Здесь чудо, такая теплынь, так обильно пауки летят, такие красоты кругом, душа мрет, прибавьте к этому еще колокольный звон, осеннее мое писательское настроение, и Вы получите представление о моем здесь житье-бытье.
72
Польский Piw – Варшавское издательство.
Константин Георгиевич! Теперь-то уж Вам придется мне написать, хоть две строчки. Я к Вам за советом. Дело в том, что забралась мне одна мыслишка и не дает покою. Всегда страшно завидовал я романистам. И все сам собирался роман написать – да где там! И вот что надумал. Помните мой «Сев<ерный> дневник» [73] ? Так вот, я решил все цифры оттуда выкинуть, еще поднатужиться, чтобы лучше в смысле словесном получилось, к этому куску прибавить еще кусок мурманский, калевальский, кусок с Зимнего берега (там у меня кулак один великолепный!), потом кусок зверобойный (для этого я специально поеду в феврале со зверобойной командой на шхуне к берегам Гренландии). Но и это еще не все, а придумал я прошпиговать все это еще своими же рассказами – «Манькой», «Никишкиными тайнами», «Поморкой» – и кончить весь этот, с позволения сказать, роман «Осенью в дубовых лесах» [74] .
73
«Северный дневник» («Знамя», 1961, №№ 3–4).
74
Сокращенный вариант «Осени в дубовых лесах» был напечатан в «Знамени» (1961, № 9). В связи с этим Паустовский, выступая в Московском энергетическом институте 27 мая 1963 года, высказался о Казакове так: «Человек он угрюмый, в нем очень мало такого писательского оживления, такой жовиальности, которая обычно приписывается писателям. Угрюмый, думающий, очень острый человек, с очень хорошим глазом. Может, вы читали его рассказ «Осень в дубовых лесах». Так вот этот рассказ он испортил, из-за этого у нас вышли, так сказать, крупные разговоры… В «Знамени» вынули середину рассказа, самую сильную, самую интересную, самую потрясающую. И осталось только обрамление, но даже по обрамлению вы можете судить, насколько хорошо все это сделано, быт выписан. И он сдался. Вот за это его все ругали. Внешне он выглядит человеком очень сильным, крепким, а тут сдался. Я говорю – ну ради чего? Ну напечатали бы через два года. Как же можно – изуродовать рассказ и идти на это писателю. Так что ему попало за это сильно…» (журнал «Мир Паустовского», 2004, № 21). В сборниках Казакова этот рассказ печатался по первоначальному варианту.
Я подсчитал – получается увесистая книга, листов на 13–15. Все мои рассказы и записки будут в этом романе как бы главами, частями. А почему бы и не роман?! Речь в нем будет вертеться все вокруг одного и того же: вокруг Белого моря, рыбаков, времен года, из которых будет почти все – осень, зима, лето (весны вот только нет). Кроме того везде будет присутствовать личность автора.
Я вспомнил и примеры, Лермонтова с его «Героем» – роман это? Или у Вас – «Золотая роза» повесть? Ведь у Вас тоже есть отдельные рассказы в ней, например «Ночной дилижанс».
Очень мне нужен совет и поддержка, и Вы, пожалуйста, напишите мне – будет это романом или нет, все это собрание очерков и рассказов.
Сижу сейчас над мурманским очерком, чертовски трудная штука, а хочется сделать что-то очень поэтическое, сильное, чтоб лицом в грязь не ударить, пишу я его как-то ненормально, кусками из середины, из конца, а потом стану склеивать.
Я писал Оттену [75] , просил у него первый вариант «Осени в дубовых лесах», у меня почему-то нет, да он что-то не шлет, напомните ему при случае, чтоб поискал и прислал мне сюда, я тут побуду еще с месяц.
75
Оттен Николай Давыдович (1907–1983), критик, сценарист, редактор-составитель альманаха «Тарусские страницы».
Как там сборник поживает? Очень хотелось бы узнать. Напишите мне, Константин Георгиевич! Особенно про мой роман.
Будьте здоровы, крепко Вас обнимаю!
Адрес мой – Псковская обл., г. Печоры, почта, до востребования.
Опубликовано с купюрами в «Литературном обозрении» (1986, № 8).
29 декабря 1961. Голицыно
Дорогой Константин Георгиевич!
С Новым годом, с Новым Счастьем!
Я сам видал, какая стояла очередь за «Тарусскими страницами», и смело теперь говорю всем вам – делавшим их – хорошее вы сделали дело, ура все вам и еще раз ура!
Дошло до меня, что мои последние рассказы Вам не понравились. И я вообразил, как Вы читали их, как выходили на двор и плевались, и фукали, и крутили головой, и как Вас потом успокаивал запах снега.
Извиняюсь, больше не буду!
Вы едете в Ялту? Самая страшная зима прошла – ноябрь, декабрь, – теперь настанет сплошное удовольствие, весна света и прочее. А в Ялту надо ехать весной, в марте-апреле, когда у нас сыро.
Я собираюсь в Тарусу в конце января, отсижу еще срок и поеду. Буду ездить в Поленово на санях в гости.
А какие морозы-то вдарили, давно ничего подобного не было, снег под ногами визжит, солнце мутно-красно, серебристая пыль, и хочется писать зимние рассказы.
Ей-ей, посидите-ка Вы январь и февраль в Тарусе, буду я ходить к Вам в гости, буду крякать и сморкаться с морозу, топать валенками, а потом, надевши тулупы, будем ездить мы по гостям и сидеть там у печек и каминов и нюхать, как пахнет с кухни щами. Какая там Ялта! А? Тем более, что Вы поедете весной куда-нибудь в теплые страны – в Италию или Чехословакию.
А я тут написал еще рассказ. Когда-то каждый новый рассказ был для меня событие, а теперь я уже несколько ошарашен их бесконечностью и, как Тригорин в «Чайке», думаю: до каких же пор! Сколько можно!
И я мечтаю, как Федя Поленов [76] запряжет свою сивку-бурку, наложит в сани сена, мы сядем, запахнемся, подоткнемся, отворотимся от ветра, захрупают подковы, запоют полозья и поедем мы куда-нибудь в дальнюю тульскую деревню, и поночуем в избе, попьем топленого молока, и потом напишем что-нибудь вкусное, как молоко.
76
Поленов Федор Дмитриевич (1929–2001), внук художника Василия Дмитриевича Поленова (1844–1927), хранитель музея-усадьбы «Поленово», друг Казакова. См. наст. изд., с. 162–163.