Чтение онлайн

Старый, Кусок и Крысолов, замолчав, выпили. Так получилось, что опять их осталось только шестеро – Дмитрий ушел на дежурство, хоть и бросил тоскливый взгляд на стол, Ивану тоже надо было куда-то ехать. Даже старшина, поняв, по-видимому, что на его посулы и завлекательные рассказы не больно-то купились, после похорон быстро распрощался с ними и укатил к своим. А может, дисциплину, ярым поборником которой он был, не захотел нарушать. На прощание, правда, опять попробовал их к себе заманить, несколько туманно выразившись: «…Ну, если что – давайте к нам, всегда примем…»

Артем, Варька и Банан не пили в общем-то. Варька и Артем – по причине не сильно большой любви к этому делу, а Банан – стерегся: Старый ему поберечься велел. Как он объяснил, не столько оттого, что ему алкоголь по мозгам стукнет, а чисто чтобы, захмелев, Банан не дернулся резко и чего-нито в боку себе не повредил. Трубку-то из бока, по которой у него воздух оттуда откачивался, ему только сегодня утром удалили, вон Банан до сих пор морщится, как повернется неловко.

Про старшину Артем осторожно Крысолова и Старого расспросил: а чего, дескать, может, и вправду к ним? Типа разведгруппы? Тем более раз уж оседать решили? Но Крысолов лишь невесело покачал головой:

– Если хотя бы знать, что Захарыч тот здесь еще лет десять железной рукой править будет, тогда куда ни шло еще. Мне кажется, что ему своего удела по горло хватит, только чтобы порядок в нем навести. С ним, я думаю, можно было бы и жить здесь относительно мирно. А вот старлей тот, да еще со старшиной нашим, – те, видать, на большее замахнулись, куда как на большее. Жаден по натуре человек: достался ему кусок, что двумя руками держать надо, все равно второй норовит хоть пяткой ухватить.

– Опять же – обычное «собирание земель». Даже в те времена, когда и границы были прочерчены не то что по карте – по земле! – и ООН была, и прочие раздолбайские организации разные, достаточно было мало-мальской заварушке где-нибудь произойти, и все: границы начинали кроить, как Рабинович – брюки. А уж теперь-то… И, понятное дело, тот, кто круче всех окажется, через энное количество лет героицкую сагу накатает: как он раздробленную державу из руин подымал и со всеми прочими, кои даже не человеки были, а нелюди пополам с морфами, неустанную борьбу вел до тех самых пор, пока не поднялась великая держава… да хоть бы и Белореченская – чем это хуже, чем та же Московская? Сейчас как раз такой этап и начинается. Устаканилось мало-помалу, быток наладился, производство хоть какое, вот и начали смотреть: а где чего и не мое, да лежит хорошо.

– Главное – это везде сейчас, – согласно кивнул Крысолов. – Вон в Штатах бывших – целых восемь президентов, и все законно избранные.

– Уже восемь? – изумилась Варька.

– Ну да, размножаются, как кролики. Вроде четыре белых, один черный, три латиноса – на самом юге – и один китаец. Утверждает, что он незаконнорожденный сын Джорджа Буша, которому тот всю власть еще во время своего правления передал. Многие верят. Да и у нас посчитать, сколько Лжедмитриев в «долгий танец» отправили… – Старый махнул рукой.

– И даже не это… – Крысолов вяло прожевал кусок шашлыка, что им приготовили, знатнецкий, надо сказать, шашлык, из свинки, что бы там хозяин больничной забегаловки им ни говорил. – Можно было бы и с ними державу строить, да вот только силенок у них, вижу, маловато совсем будет. А значит, либо сомнут их, что для нас не есть хорошо, либо… либо они действительно сколотят себе государство, оторвав там-сям кусок, а это значит, что пойдут они на такие подлости и хитрости, чтобы этого достичь, столько крови прольют… Как он там сказал, старшина этот: «Не хватает сил одеяло на себя перетянуть»? Как бы не замерзнуть в этих краях кому-нибудь без одеяла-то. Не стоит с ними, пожалуй. В любом случае ближайшие годы здесь – это непрерывная драчка с соседями, лямка и перспектива зомбануться в бою за какой-нибудь стратегически важный хутор. И, уж поверь, знаний тебе дадут здесь, исключительно одного направления: военного. Им сейчас нужны солдаты. Если и строить державу, так уж с тем, кто посильнее, хоть с тем же Кронштадтом.

Место им хозяин отвел в отдельной комнатенке, и двери были плотно прикрыты, но разговаривали они все равно вполголоса – мало ли. Неуютно Артем все же себя чувствовал в поселке. Вот уж точно: злачное место. Без перевода со старославянского.

– Ну вы циники прямо какие-то. – Варька с некоторым возмущением двинула по столу тарелку.

– Варенька, – вкрадчиво спросил Старый, – а вы задумывались когда-нибудь над смыслом слова «цинизм»? Откуда это пошло? Вот нас, медиков, в цинизме только ленивый не обвиняет.

– Так это… – Варька озадаченно глянула на Старого, с любопытством взиравшего на нее прищуренным глазом сквозь прозрачную бутылку. – Ну цинизм – это плохо.

– А что «плохо»? Почему?

– Ну… ну не знаю… Кстати, циник – это от цианистого калия, что ли?

– Ага, – глубокомысленно пробормотал Банан. – Сейчас Старый ей опять про холм загрузит.

– И загружу, – легко согласился Старый. – Был такой, в древних Афинах. Там каких только, в этих Афинах, философских школ не было: и стоики, и перипатетики. А вот те, кто на Кинийском, или, иначе, Цинийском холме обитали и вокруг него, – циники. Учили, что надо в этом мире обходиться без ложных условностей. И никакой связи с цианистым калием. Среди прочих – к циникам и Диоген относился. Да-да, тот самый, что в бочке жил, днем с фонарем по городу шатался – «человека» искал, с царем Александром Македонским беседовал – солнце просил не заслонять, ну и прочее разное. Среди этого самого «прочего разного» – Диоген прилюдно, не стесняясь, занимался мастурбацией, а когда его стыдили, спокойно отвечал: «Ах, если бы так же легко можно было бы утолить голод». Вот и пошло: циник – значит, не соблюдающий общепринятые установленные нормы. А ведь если вдуматься, Диоген ничего, кроме правды, не сказал. Надо думать, философ наш был всего-навсего эксгибиционистом – из тех, что в парках в плащах распахнутых на дорожки перед посетительницами выпрыгивают, «прелести» свои демонстрируя. Вот только никто их циниками не именует, и даже просто философами, хотя делают они ровно то же самое, что и Диоген. Вот и стало название нормальной в общем-то философской школы нарицательным для обозначения таких людей. Каких? А таких, как Генрих номер четыре, что перешел из протестантства в католичество, заявив: «Париж стоит мессы», – цинично заявив, по мнению его бывших соратников. Циником окрестили американского президента, назвавшего генерала Стресснера: «Он сукин сын, но он – наш сукин сын!» Ну и нас – когда циниками называют? – И сам же ответил: – Когда мы, как и Диоген, и президент, и Генрих Наваррский, говорим правду. Только говорим мы ее, не пряча в разноцветные обертки «скромности», «порядочности» и еще чего-то там, что люди понавыдумали, лишь бы не слышать этой вот грубой, неприкрытой правды. Правды, узнав которую нельзя будет жить, оправдывая самого себя: «А я же не понял, что он – такой! А я же и не предполагал, что так все кончится!» Спрашивает нас кто-нибудь: «…А когда он выздоровеет?» А мы прямо в лоб: «Да никогда! Будет ходить под себя, мычать, еду только с ложки кушать. А заведений по уходу за такими больными – нет и не предвидится. Так что ухаживать за ним придется вам. А если не ухаживать? Тогда быстро покроется пролежнями и помрет». Цинизм, ясное дело… Наверняка тем же соратникам короля хотелось бы, чтобы он какой-нибудь был более благовидный…

– Эх, слово-то какое – благо-видный! – со смаком произнес Банан.

– Ага… благовидный повод для измены своей вере нашел. Ну сказал бы что-нибудь типа: «…Скрепя сердце, с болью в душе, ради блага родимой Отчизны!» – и все! Живи себе дальше. Пользуйся приобретенными выгодами – ну и мы… с тобой рядом. Так нет же, сука: так ясно высказался, что нет сомнений, для чего ты эту историю с перекрещиванием затеял, – чисто ради бабла! А нам как после этого жить – с тобой же, падлой, здороваться надо, улыбаться тебе надо, а значит, полностью соглашаться с тем, что ты сказал. А следовательно, и самим такими же, как ты, становиться… Можно, конечно, руки тебе не подавать, но это уже чревато хотя бы тем, что от благ точно придется отказаться. А можно и башки лишиться. Вот потому и не любят циников, что рядом с ними не поиграешь в эту веселую игру: «Ах, какой же я простодушный и доверчивый!» Хотя, по мне, мир этот был бы куда более честным, будь в нем побольше циников. Может, и Хрени Этой всей в нем не было бы…

– А вот я читала писателя одного, фантаста, так он сказал что-то вроде: «Истина – маскировочная одежда для цинизма».

– Ну тут можно аж от Понтия Пилата разговор вести: «Что есть истина?» – и так далее. Мне вот про истину, ну правду, короче, больше всего выражение Шишкова нравится, в его «Таежном волке»: «…Людская правда – круг на оси вертится, как колесо. Идет колесо – хватай! А через сто лет другую правду схватишь; а та правда, старая, уж кривдой будет. А колесо крутится, вертится тихо-тихо, и через тыщу лет старая кривда опять в правду обернется. И поймают людишки старую правду-кривду, и снова правдой назовут ее, и за новую кривду-правду большую кровь прольют…» А ведь так и есть: даже на нашей памяти понятие «правды-кривды» менялось. А уж теперь и подавно: многие вещи, что до Этого смотрелись дико и были бы восприняты как однозначно циничные, теперь воспринимаются как нормальные: те же зомбаки сторожевые. Так что прав был герой Шишкова, Леонтий Бакланов, в одном только ошибался: колесо иногда резко ускоряет свое вращение, да еще так, что, если стоишь неловко, так ободом долбанет, что мало не покажется. А может и насмерть зашибить…

Артем с некоторых пор перестал понимать, о чем же Варька со Старым разговор ведут, тем более после рюмки водки – хоть и немного, а пришлось выпить все же. Одно понял: оставаться здесь – не с руки. Вообще-то это и так ему ясно стало, безо всяких этих разговоров умных – достаточно было посмотреть на деловито шустрящих ребят и девчонок, заглядывающих в лавки и кафешки, проверяющих документы, стволом автомата показывающих, что надо бы показать, чего там в тюках, загруженных в автомобиль. Жизнь в поселке потихоньку начинала поворачиваться в какое-то другое русло, все равно как та Симониха после взрыва противотанковой мины. Как весенний снег под лучами беспощадного мартовского солнца, начинала съеживаться веселая беззаботная вольная жизнь обитателей поселка. Может, кто-то и не воспринимал пока это все всерьез – ну попроверяют сейчас, ну закон новый о всеобщей воинской повинности издадут… а что, это правда всерьез? Да не, не может быть… Сейчас вот пройдет – и все, наверное… Батя тоже говорил, что когда партию от власти отстраняли (а какую партию и каким боком она в стране рулила – ни тогда он не понял, ни потом), тоже все думали – ну ничего же не изменится. Магазины же вон работают. И парикмахерские…

Старый и Варька еще о чем-то говорили, Банан встревал в их разговор – и Артему вдруг захотелось понимать их: кто такой Антимосфен и Цицерон, и чего Бушков не лучше Резуна. Вот ведь Старый и стрелять умеет, и лечить, и ни хрена ему в этом книжки прочитанные не мешают. Хорошо, конечно, крутым охотником быть, не промахиваться никогда, а все же и не только это человеку надо, смутно понимал Артем. Варька, ясное дело, на Крысолова глаз положила, а все равно со Старым больше разговаривает, и интересно ей с ним, видно. Он тем не менее прикинул свои шансы на образование и трезво, насколько уж это к нему сейчас относилось, рассудил, что такого уровня, каковой был у большинства членов команды, – достичь ему будет трудно. Чуть-чуть он к ним подтянется, чтобы, как Старый говорил, «разговор понимать», – и все, край. Нет просто в этом мире сейчас возможности для хорошего образования. Стрелять, ножики кидать быстрее научат, да оно и востребованнее будет, и для жизни в мире после Хрени куда пользительнее. Если бы ему сейчас кто сказал, что он себе клятву типа дал, Артем бы только недоверчиво ухмыльнулся: не верил он в такую вещь, как клятвы. Ну фальшиво это как-то – клясться. И тем не менее решение, которое он принял, сейчас, в эту минуту, больше всего, пожалуй, подходило под это старомодное понятие «клятва»: если все будет у него нормально и будут у него дети, обязательно их Артем заставит учиться, чтобы не с автоматами-пулеметами по лесам бегали, а тоже могли бы вот так говорить. А стрелять он их научит… А то выдумал тоже Старый – «внуки на луну выть будут»… а вот хрен тебе.