Чтение онлайн

Он снял мясо с огня и вонзил зубы в нежную мякоть; жир потек по его подбородкам. Да, этот мальчишка становится действительно ценным активом; его нужно только обуздать. Взгляд сенатора упал на бронзовую фалеру, висевшую на шее Паво. Эту вещь отдали мальчишке много лет назад, когда Тарквитий купил его на невольничьем рынке. Сморщенная старуха сунула предмет в руку Паво, а затем повернулась к Тарквитию и прошипела ему на ухо язвительное проклятие. Это пробрало его до костей, но в ее словах таился сверкающий самоцвет, драгоценная крупица информации, которая снова вернет Паво в его власть. Он ухмыльнулся. Да, пожалуй, пора…

— Ваш ум работает без передышки! — прощебетал голос.

Тарквитий прикусил язык, взвизгнул и поднял глаза: на него улыбался Сальвиан — с тем же открытым, альтруистичным выражением и полуулыбкой, которые он терпел последние полгода. Он едва скрыл недовольное ворчание, потеснившись, чтобы дать своему протеже сесть.

— Я размышляю во сне и обдумываю наяву, — сказал Тарквитий, а затем наклонился к протеже, тыльной стороной ладони вытирая жир с подбородка и округлив глаза. — И я всегда на много лиг впереди своих оппонентов.

Сальвиан кивнул, и глаза его забегали, словно ему открылась великая истина.

Тарквитий едва подавил смешок; этот человек прошел академии Константинополя и учился у лучших мыслителей, философов и стратегов. Да, он умен, подумал Тарквитий, но его разум слишком напоминает губку: так легко поддается влиянию, лишен той самой жизненной искры. «Хитрости нельзя научить», — ухмыльнулся он про себя. Как бы то ни было, из Сальвиана выйдет идеальная политическая болонка, под стать военной марионетке вроде Паво. Он снова ухмыльнулся.

Нет, дар хитрости достается лишь немногим избранным, утверждал он. Именно эта черта позволила Тарквитию подняться по политической лестнице. Этот взлет не обошелся без неудач и потери репутации — он содрогнулся, вспоминая темную интрижку со Святым Престолом, которая вышла из-под контроля. Но, как всегда, он оказался несокрушим — вплоть до сего момента, когда его сочли наиболее подходящим чиновником для встречи с самим могущественным Атанарихом. Что ж, размышлял он, он по крайней мере проявил проницательность и смелость, подкупив дукса Вергилия и приобретя себе место в этой миссии.

— Когда мы отправимся на запад, в Дардарус, — сказал Сальвиан, срезая кинжалом ломтики яблока, — какой подход нам следует избрать с нашими готскими коллегами?

Тарквитий нахмурился, рот его приоткрылся, волокнистое мясо свисало с зубов. Неужели этот выскочка смеет его допрашивать?

— Мы выберем тот подход, который я сочту нужным, посол. Вы смотрите и учитесь, и станете от этого мудрее.

Сальвиан медленно кивнул.

— И я ценю эту возможность, сенатор. Если я могу внести свой вклад — возможно, встречное предложение, которое, на первый взгляд, сыграет на руку Атанариху, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки, — то я был бы счастлив отрепетировать это с вами?

Глаза Тарквития сузились. «Проклятье, а ведь звучит неплохо».

— Возможно, Сальвиан, возможно. Это не самый изощренный подход, но я буду иметь его в виду — как крайнее средство, — сказал он и снова вонзил зубы в козлятину.

Сальвиан учтиво кивнул и встал, чтобы отойти от костра. Тарквитий проводил его взглядом, затем снова уставился в огонь. Его лицо покраснело от жара, пока он обжирался мясом и обдумывал грядущее. Переговоры с Атанарихом были тем, чем были, и не более того. Фасад, скрывающий план, который состряпали он и готский юдекс. Власть легко обрести во времена кризиса, а он слишком долго жил на скудных пайках.

Пришло время породить кризис, о котором будут помнить очень, очень долго.

Паво поежился, в очередной раз осматривая деревянные колья, ров и вал походного лагеря. Затем он вгляделся в ледяную ночь; там могло быть что угодно, подумал он, щурясь и силясь разглядеть хоть что-то дальше чем в нескольких шагах от периметра. Вмещавший всего пятьдесят человек, лагерь был миниатюрой более защищенных аналогов, которые строили бы когорты и полные легионы. Так что, строго говоря, это был не совсем походный лагерь; да, он даст им драгоценное время в случае нападения, но приемлемо ли это? Он снова мучился вопросом, стоило ли настаивать на том, чтобы легионеры — усталые, голодные и замерзшие после третьего дня марша — перестраивали западную сторону. С другой стороны, размышлял он, почему бы и нет? Испортить отношения с этими солдатами еще сильнее было бы трудно.

— Ты неплохо устроился, мальчик, — раздался голос, заставивший его вздрогнуть.

Паво резко обернулся и увидел тучную фигуру Тарквития, закутанную в синий шерстяной плащ; глаза сенатора были широко раскрыты и цепки.

— Из раба в, кто ты там теперь, центурионы? И всего за год?

— Я не офицер, — настороженно ответил Паво; сенатор видел вопиющее неуважение, которое Крито и его дружки выказывали Паво на протяжении всего марша. — Я командую этой вексилляцией, но без официального звания.

— Значит, легионы пусты? — Глаза сенатора сузились, и он подался ближе. — Новобранцы, что прибывают, не могут восполнить нехватку людей, отправляемых в эти земли?

Паво пошатнулся от зловонного дыхания этого человека.

— Вы видели форт, горстку людей на стенах, нескольких человек у моста. Поддержание этого перемирия с Фритигерном оказывается столь же губительным, как и война с любым открыто враждебным соседом.

— Но сколько еще людей наберут с мезийских ферм — ты знаешь?

Паво заколебался; сенатор, интересующийся военными делами — не редкость, но у конкретно этого сенатора было темное прошлое, связанное с политическими интригами по обе стороны границы. Новых наборов до весны не планировалось, но он проглотил это знание и пожал плечами.

— Я всего лишь легионер, — сухо ответил он.

— А, — Тарквитий сверкнул короткой улыбкой, которая так и не коснулась его глаз, — понимаю.

Паво отвернулся, снова вглядываясь в туман, ожидая, когда сенатор уйдет. Но Тарквитий не сдвинулся с места.

— Ее слова изменили бы твою жизнь, Паво.

У Паво мороз пошел по коже, и глаза его заметались по лесу. «Ее»; это слово означало лишь одно между Паво и Тарквитием. Это был тот день, когда сенатор купил его на невольничьем рынке в Константинополе. Он вспомнил жару, вонь и чувство умирающей надежды в сердце. Затем он вспомнил скрюченную старуху, которая протолкалась сквозь толпу и вложила бронзовую фалеру ему в ладонь. В одно мгновение у него не было ничего, в следующее — у него снова появилась надежда. Была ли она безумной старухой или своего рода вестницей — это было так, словно с ним заговорил Отец. Словно ни смерть, ни тысячи миль между Константинополем и костями Отца в руинах Безабде не могли их разлучить. Он резко развернулся на месте.