Чтение онлайн

Я не остановился, но значительно сдержал шаг:

– Чего тебе?

– Вы уж, пожалуйста, поаккуратней там, с мебелями...

Я понимающе усмехнулся:

– Не боись, Коля! Мебель будет в полном порядке.

Коля-бык вздыхает и улыбается. Хороший парень. Нормальный такой, хороший парень. Помнит меня. И я его - тоже.

Я вхожу на этаж. Тут полумрачно темно, но из-под проема одной из дверей пробивается слабая, как надежда, полоска света. На всякий случай достав "Макаров", я сильным пинком открываю дверь. А открыв дверь, незамедлительно открываю и рот.

Удивительное дело! Он ждал меня. Ей-богу, ждал! Стол сервирован на двоих, но он не прикоснулся ни к рюмке, ни к блюдам, ожидая кого-то. И теперь совершенно очевидно: меня.

Он смотрит на меня, мой пистолет, вздыхает и грустно улыбается:

– Присаживайся... Посидим, выпьем, поговорим...

Я сажусь за стол и демонстративно осторожничаю, укладываю оружие справа и как бы невзначай распахиваю куртку. Владимир Евгеньевич с интересом разглядывает мою амуницию.

– А я знал, что ты придешь, - самоуверенно заявляет он.

– Откуда?
– спрашиваю я, передвигая поближе всевозможные ассорти из салатов.

Владимир Евгеньевич задумчиво улыбается и крайне беспардонно обходит мой вопрос стороной:

– Ты знаешь, я сегодня встречался с Катей, говорил с ней...

– О чем?
– зло обрываю его.
– Как ты меня не ухлопал?

– Не злись. Ну не ухлопал же? А мне только на днях гипс сняли. Так что мы квиты.

Я дернул подряд две дозы "Мартини Бьянко", приправил итальянскую кислятину салатной катавасией и продолжил столь необычно начатую тему:

– Так о чем ты с ней говорил?

Он опять улыбается:

– Да знаешь... Ни о чем. О погоде, о природе... Но я кое-что понял. А когда понял, сразу успокоился.

– И что ты понял?

Владимир Евгеньевич с трудом прикуривает сигарету. Пальцы его дрожат.

– Да не нужны мы ей. Ни ты, ни я. Она ищет что-то другое, но... Самое обидное, знаешь что?

Он бесит этими томительными паузами, и я начинаю заводиться:

– Да что, в конце концов!

Его губы кривятся, обнажая ровные, холеные зубы, но все же нервно и зло выплясывают безумный танец не менее безумных слов:

– Она найдет. Обязательно найдет...

Он плачет. Плачет беззвучно и скупо, окурок догорает в его руке, обжигая кожу, но он даже не обращает на него внимания...

Молчу. Я понимаю, насколько я глуп и нелеп в этой ситуации, обряженный в бронежилет, с оружием наготове... Клоун. От кого обороняться? От него? От себя?

Я почти стыдливо убрал пистолет в кобуру. Пора уходить. Владимир Евгеньевич сидит, обхватив голову руками, и что-то пристально разглядывает в кальмарах.

Я уже было открыл дверь, но обернулся:

– Слушай, Володя...

Он поднимает покрасневшие от слез глаза.

– Ты заказал стрелка, чтобы меня убить или просто попугать?

Ответ следует мгновенно:

– Убить.

Я закрыл дверь. Вот сейчас он мне нравился. Молодец! Мужик! Хотя бы уже в том, что прямо и честно сумел показать себя в этакой хитрой ситуации, найдя в себе мужество подарить мне самый натуральный карт-бланш.

Вроде бы и победа, но радости я отчего-то не испытывал. Отчего? Наверное, оттого, что датые речи Владимира Евгеньевича оказались немного созвучны моим собственным мыслям... На тему любви и ощущения пребывания в таковой. Есть ли она... Нет ли... Кто знает, кто докажет?

Лично я не собирался никому ничего доказывать. Доказал уж разок, хватит. Еще сопливым, хотя и мордатым пацаном. Что двигало тогда мной, я и сам толком не понимал. Возможно, лавры Александра Матросова не давали покоя, а может, издержки воспитания на искренней вере в высокие идеалы и светлые цели причудливо переплелись с подленьким чувством честолюбия, подсказывавшего, что и как будет нужнее в дальнейшей жизни и будущей карьере... Наверное, все это вместе и подвигло меня на решительный поступок, никак не укладывавшийся в голове моей бедной родительницы.

Когда я впервые публично обнародовал свое решение, маму чуть было не хватил инфаркт, а папу - инсульт.

– Сынок, - жалостливо спрашивали они.
– Ты хочешь нашей смерти?

– Нет, не хочу, - честно отвечал я, завершая свое сотое отжимание на отбитых костяшках кулаков.

За три месяца до призыва я стал методично осаждать кабинет военкома. Осада велась по всем правилам военной науки. Под всевозможными предлогами я отпрашивался из школы, с восьми утра занимая пост у двери кабинета.

Военком понемногу начинал меня ненавидеть:

– Чего тебе еще от меня надо?

– Хочу в десант!
– до безобразия однотипно отвечал я, а военком мгновенно свирепел:

– Да сколько можно повторять одно и то же! Ты медкомиссию прошел?

– Прошел.

– Ну и как?

– Все нормально.

– Так какого...
– он едва сдерживался, - тебе еще надо?!

– Дайте письмо, направление или еще что-нибудь в этом роде - словом, похлопочите!

На этом месте он обычно разъяренно хрипел, круто разворачивался и удалялся в свое военкомовское логово. Я тоже уходил, но в отличие от военкома, полный сознания выполненного долга.

Я рассуждал так: вода точит камень, а военкома - его собственная армейская дурость, а когда я отвечу на эту дурость еще более твердолобой, я выиграю.

Прошло чуть больше месяца, и мой нехитрый план, действительно, сработал. Внеплановой повесткой я был вызван в военкомат, где в торжественной обстановке бог знает из какой норы выкопанный военкомовский ветеран по бумажке зачитал радостную весть. Весть заключалась в том, что юноша, то есть я, вернет всевозможные долги Родине не на каких-нибудь стройках генеральских дач, а именно в спецназе внутренних войск. Крепко пожав вялую доисторическую руку ветерана, я хриплым от волнения голосом искренне поблагодарил его.

Уже сидя в плацкартном вагоне среди себе подобных, угловатых, но крепко сбитых природой товарищей по будущей службе, я все еще тупо улыбался, не веря до конца своему счастью.

Краповые береты! Легендарный спецназ, я буду там служить и получу тот самый, знаменитый, берет!

Задремывая под монотонный стук колес, я предавался мечтам и иллюзиям, где был суровым спецназовцем, с разрисованной маскировочной краской физиономией, весь увешанный гранатами, с автоматом наперевес...

Иллюзии исчезли, впрямую соприкоснувшись с реальным армейским бытом. Соприкосновение происходило в казарме, аккурат после отбоя. Трое бравых дедов-сержантов выстроили нас, угловатых новобранцев в необмятой, омерзительно пахнущей химчисткой форме, вдоль ряда двухъярусных коек для введения в реальный курс молодого бойца.