Чтение онлайн

Недели, последовавшие за этими двумя напряженными часами, были очень трудными для Лоры. По мере того, как она старалась пробиться сквозь окрашенные чувством вины воспоминания, вытеснение которых было теперь устранено, ее самоуважение, и так никогда не поднимавшееся слишком высоко, падало все ниже и ниже. С горьким чувством она рассказывала вереницу отвратительных историй о своем му­чительном прошлом, не скрывая ни от себя (ни от меня) ни малейшей детали. Стремясь признаться во всем, она выводила на свет все свои низкие поступки - по отношению к семье, друзьям, учителям, коллегам - на протяжении всех этих лет. Под влиянием нового, но еще не утвердившегося до конца видения, стиль ее общения со мной изменился. Она больше не чувствовала необходимости изливать на меня язвительность своей ненависти и презрения, поносить мир и меня за то, что ее недостаточно любили. Теперь она явно перегибала палку в другую сторону: все казались ей очень милыми, терпимыми; она не заслуживала доброго мнения о себе ни от кого, в особенности от меня.

Под стать своему новому настроению Лора изменила также стиль своей жизни. Она стала чрезмерно аскетичной в одежде, прибегла к строгой диете, бросила курить, отка­залась от алкоголя, косметики, танцевальных вечеров и других развлечений. Решение отказаться от новой для нее радости полового общения с ее новым любовником, Беном, было для нее очень трудным, но, сжав губы, она решительно сообщила ему о своем новом намерении и не нарушила своего слова.

В свою очередь я на протяжении этих недель признания и искупительного раскаяния по-прежнему не обнаруживал своих мыслей и чувств по отношению к происходящему, сохраняя установку на вседозволенность. Я никак не ком­ментировал ни «грехов», припоминаемых Лорой, ни тех мер, к которым она прибегала, чтобы искупить их. Вместо этого, выслушивая ее рассказы, я старался переформули­ровать ее невроз в терминах динамической информации, которой я располагал в тот момент. Разумеется, я видел, что сдвиг в анализируемом содержании, в поведении был всего лишь вариантом старой модели, но выполненным осознанно. В основе своей Лора по-прежнему была Лорой. То, что она стремилась теперь разрушить саму себя и свои отношения с людьми более продуманным и очевидным способом; то, что оружие, направленное ею теперь против себя, превозносилось (по крайней мере, миром, начинаю­щимся за дверью аналитического кабинета) как высокая ценность, ни на йоту не изменило того фундаментального факта, что ядро ее невроза, несмотря на всю проведенную работу, осталось нетронутым. Коротко говоря, Лора по- прежнему испытывала глубинную тревогу, ее по-прежнему мучили таинственные желания, смысл которых оставался неясным.

Ни она сама, ни ее друзья так не думали. Можно сказать, они были поражены тем, что они называли «прог­рессом». Более того, до меня даже дошли слухи, что моя репутация в Балтиморе - небольшом городе, где визит к психоаналитику всегда становится популярной темой на вечеринках, - взмыла высоко вверх. И действительно, для рядового наблюдателя могло показаться, что Лора пошла на поправку. Если прибегнуть к жаргону людей, поднато­ревших в психоанализе, она начала «приспосабливаться». Ее строгая диета, аскетичность ее поведения и одежды, ее отказ от плотских радостей и развлечений, ее взвешенность и приверженность «серьезным» занятиям и прежде всего ее «добрые» отношения с потенциальным мужем Беном (без секса– слова, произносившиеся шепотом) - все это было принято как признаки далеко идущих и устойчивых изме­нений в ее личности, которыми она была обязана «чуду» психоанализа. Те, с кем она общалась в этот период, разу­меется, никогда не стремились проникнуть под маску ее личности. Поскольку она больше не расстраивала их сбо­рища демонстрацией своей «стервозности», поскольку она больше никому не навязывала своих проблем и не звала никого на помощь в минуты отчаяния, их совесть была теперь спокойна относительно нее. Коротко говоря, никто не дал себе труда разобраться в сути дела; именно потому, что Лора перестала беспокоить кого-либо и стала таить свою беду в себе, именно потому, что в глазах окружающих ее людей она представляла собой пассивный идеал массы, который каждый из них отчаянно, но бесплодно искал, именно поэтому на всех произвел такое впечатление «новый образ», который Лора надела на себя.

Но мы знали - Лора и я, что битва еще не окончена, ибо только нам было известно, что происходило за закры­тыми дверями с номером 907 в Лэтроуб Билдинге. В этой комнате все маски сбрасывались долой: может быть, они снимались, потому что здесь они не могли скрыть правды, а может быть, этому помогала мягкая убеждающая сила самоисследования и достигнутого видения. Первое из этих объяснений она приняла значительно менее охотно: явная маска самоуничижения.

Наконец, пришло время, когда-настала необходимость остановить ежедневные теа culpa[18] Лоры, остановить мара­фон признаний, начавшийся на второй год нашей работы. Три фактора повлияли на мое решение помешать ей двигать­ся путем, по которому пошел психоанализ. Первый и наи­более важный — это понимание опасности, связанной с такой программой бесконечного саморазоблачения. По мере того, как она искала все новые свидетельства своей вины, становилось очевидно, что чудовищность ее поведения в прошлом сокрушает ее. Как бы она ни старалась, я видел, что она никогда не сможет успокоить свою совесть теми актами самобичевания, которые она непрерывно и изобре­тательно выискивала; я уже начал опасаться результата этой затянувшейся гонки раскаяния и искупления. Она могла привести к полнейшему бессилию ее «Я», к дальнейшему падению ее самоуважения. И я даже не берусь предположить, до чего это могло довести.

Вторая причина, не менее важная, по которой необ­ходимо было отвратить Лору от избранного ею способа исповедоваться, заключалась в том, что это было непро­дуктивно в смысле терапии. Как я уже сказал, этот пси­хический гамбит самоотрицания всего лишь заменил один набор невротических симптомов другим, но не затронул основную патологическую структуру. Более того, он обес­печивал точно такое же невротическое удовлетворение, кото­рого она достигала с помощью старой техники. Та мука, от которой она страдала и которая была создана ею же самой, была своего рода эквивалентом жалости к себе, прежде вы- зываемой неприятием других, причем последнего она сама добивалась. И хотя ненависть, враждебность и агрессивное презрение больше не находили внешнего выражения в ее поведении, изменилось лишь направление, в котором эти негативные элементы находили свою разрядку: сами же они не исчезли.

Наконец на мое решение повлияла и простая утомлен­ность тем, что, как я знал, было только игрой, маскировкой поведения, нацеленного на то, чтобы выжать последнюю унцию невротического удовлетворения из меня и всего мира, который стал для нее продолжением ее родителей и в ко­тором она видела только неприятие и враждебность. По правде говоря, я устал от «новой» Лоры, от ее набожного притворства, и ее благочестиво-показная манера поведения уже вызывала у меня тошноту. И поскольку эта причина была наименее важной из побудивших меня сделать то, что я сделал, именно ей я приписываю ту почти роковую ошиб­ку, которую я совершил в отношении времени, когда, на­конец, осуществил это в остальном тщательно продуманное решение - оторвать мою пациентку от маршрута, на котором она буквально застряла.

Беседа, едва не ввергшая нас в катастрофу, состоялась в четверг днем. Лора должна была быть последним пациентом в этот день, поскольку я собирался уехать в Нью-Йорк, что­бы провести семинар в этот же вечер и прочитать лекцию в пятницу. Я с нетерпением ожидал поездки, которая для меня была долгожданным отдыхом и первым перерывом в рутинной работе за много месяцев. Нечто от этого нетерпения перед отъездом и предвосхищения удовольствия, очевидно, переда­лось Лоре, так как она начала час нашей беседы с едва прикрытой критики моего поведения и моей внешности.

– Во всяком случае, - сказала она, устроившись на кушетке, - во всяком случае вы сегодня выглядите иначе, чем обычно.

– Да?

– Да, - она повернулась и посмотрела на меня. — Может быть, дело в том, как вы одеты... Это ведь новый костюм?

– Нет, - ответил я, - я уже носил его раньше.

– Не помню, чтобы я когда-нибудь его видела.
– Она вновь приняла привычное положение.
– Как бы там ни было, вы производите приятное впечатление.

– Спасибо.

– Мне нравится, когда люди хорошо одеты, - продол­жала она, - это поднимает их настроение. Наверное, это потому так, что они думают, что другие люди будут судить о них по их внешности — а если они хорошо одеты и производят приятное впечатление, то другие думают, что то, что скрыто за внешностью, тоже приятно - и когда они думают об этом, у них поднимается настроение. А вам так не каж,ется?

Немудрено было затеряться в сплетениях этого ба­нального рассуждения, но его подоплека была вполне ясна.

– На что конкретно вы намекаете?
– спросил я.

Она пожала плечами.

– Это не важно. Так, одна мысль... — Короткое молчание. Затем она воскликнула:- А! Я знаю, почему вы так разо­делись... Вы ведь сегодня уезжаете в Нью-Йорк?

– Да, это так.

– А раз так, это значит, что я не увижу вас в субботу?

– Нет. Я вернусь только в понедельник.

– Ваша лекция в субботу?

– Нет. Лекция завтра, в пятницу.

– Но вы собираетесь задержаться там до понедельника... Ну что ж, наверное, отдых вам пойдет на пользу. Вы нуж­даетесь в отдыхе. Наверное, иногда надо позволить себе расслабиться и получить удовольствие от жизни, просто уехать куда-нибудь и обо всем забыть - если только полу­чается.

Эту колкость по поводу моей безответственности по отношению к пациентам, в особенности к ней, Лоре, и намек на то, что я будто бы отправлялся в Нью-Йорк для того, чтобы принять участие в какой-то оргии, трудно было пропустить мимо ушей.

– Терпеть не могу пропускать сеансы, - продолжала Лора на все той же меланхолической ноте, которую она нащупала в начале этой встречи.
– Особенно сейчас. Я чувствую, что просто не могу не приходить сюда. Мне так много нужно обговорить.

– В таком случае, - сказал я, - вам нужно с максималь­ной пользой употребить оставшееся время. Пока вы не слишком плодотворно его используете. Разве я не прав?

– Может быть и так, - ответила она.
– Просто я чув­ствую, что ваш отъезд не вовремя.