Чтение онлайн

Мне абсолютно ясно, что жизнь может течь вперед только по руслу градиента. Но нет энергии, если нет борьбы противоположностей; поэтому необходимо уяснить установ­ку противоположную установке сознательного разума. Весь­ма примечательно, что противоположности компенсируют друг друга в исторических теориях невроза: теория Фрейда выдвигала вперед Эрос, теория Адлера - волю к власти. Рассуждая логически, противоположностью любви является ненависть, а противоположностью Эроса - Фобос (страх); но психологически ею является воля к власти. Там, где царствует любовь, нет места воле к власти, там же, где верховенство за волей к власти, нет любви. Одна - не что иное, как тень другой: человек, который принимает точку зрения Эроса, находит свою компенсаторную противопо­ложность в воле к власти и наоборот. Рассматриваемая с односторонней точки зрения тень представляет собой под­чиненный компонент личности и, следовательно, подавля­ется посредством интенсивного сопротивления. Но подав­ленное (вытесненное) содержание должно быть осознано для того, чтобы создалось напряжение между противопо­ложностями, без которого невозможно движение вперед. Сознательный разум находится наверху, тень - внизу, и так же как высокое всегда стремится к низкому, горячее — к холодному, так и всякое сознание, возможно даже не осоз­навая этого, ищет свою бессознательную противополож­ность, без которой оно обречено на стагнацию, застой и окостенение. Жизнь рождается только из искры, высекаемой столкновением противоположностей.

И то, что Фрейд дал противоположности Эроса имя инстинкта разрушительности или смерти, было уступкой, с одной стороны, логике, а с другой - психологическому предубеждению. Ибо, во-первых, Эрос нельзя рассматривать как эквивалент жизни, но каждый, кто думает так, естест­венно будет видеть противоположность Эроса в смерти. А во-вторых, нам всем кажется, что противоположностью на­шего собственного высшего принципа должно быть нечто сугубо разрушительное, связанное со злом и смертью. Мы ни в коем случае не склонны наделять его какой-либо положительной жизненной силой, а поэтому боимся и избе­гаем его.

Как я уже указал, существует множество высших прин­ципов жизни и философии и, соответственно, множество различных форм компенсации посредством противополож­ностей. Ранее я выделил два, как мне кажется, основных противоположных типа, которых я назвал интровертирован- ными и экстравертированными. На существование этих двух типов среди мыслителей обратил внимание уже Уильям Джеймс. Он различал «мягкие умы» и «жесткие умы». Сход­ным образом Оствальд разделил ученых людей на «клас­сический» и «романтический» типы. Таким образом, как показывает только упоминание этих двух имен среди многих других, я не одинок в том, что касается идеи типов. Бла­годаря углублению в историю, я понял, что немало великих споров в области духа порождались именно противополож­ностью двух типов. Один из наиболее заметных случаев такого рода - противоположность между номинализмом и реализмом, которая, начавшись противостоянием школ пла­тоников и мегарцев, стала наследием схоластической фи­лософии, и великая заслуга Абеляра заключается в том, что он отважился, по крайней мере, на попытку объединить две противоположные точки зрения в своем «концепту­ализме». Этот спор продолжается по сей день, как показы­вает противостояние идеализма и материализма. Причем эта противоположность типов имеет отношение не только к человеческому уму в целом, но и к каждому индивиду. Более основательное исследование выяснило, что каждый тип обнаруживает тенденцию к союзу с противоположным, и оба комплементарны по отношению друг к другу. Вследст­вие своей рефлективной природы интроверт всегда размыш­ляет, перед тем как решиться на действие. Вполне естественно, что он кажется медлительным. Его робость и недо­верие ко всему ведут к колебаниям, и поэтому он всегда испытывает трудности с адаптацией к внешнему миру. На­оборот, у экстраверта — положительное отношение к вещам, они, так сказать, притягивают его. Его влекут новые, не­знакомые обстоятельства и ситуации, и для того чтобы не упустить возможность познакомиться с неведомым, он готов броситься в них очертя голову. Как правило, он сначала действует, а потом думает. Поэтому его действия быстры, он не знает дурных предчувствий и колебаний. Таким обра­зом, вместе два типа создают нечто вроде симбиоза. Один стремится к рефлексии, а другой — к инициативе и прак­тическим действиям. Когда оба типа сочетаются, они могут произвести идеальный союз. До тех пор, пока они полностью озабочены адаптацией к многообразным внешним потреб­ностям, они превосходно подходят друг другу. Но если человек приобрел достаточное богатство или с неба сва­лилось приличное наследство и внешняя необходимость уже не оказывает давления, то у них появляется время, чтобы уделить внимание друг другу. До сих пор они были повернуты спиной друг к другу и поглощены борьбой с внешней необходимостью. Но теперь, повернувшись лицом к лицу и пытаясь найти понимание, они вдруг обнаружи­вают, что никогда друг друга не понимали. Каждый говорит на своем языке. И вот тогда-то начинается конфликт между двумя типами. Эта борьба груба и отравлена взаимными унижениями даже тогда, когда проходит спокойно и в глу­бокой тайне, ибо ценность одного является отрицанием ценности другого. Кажется разумным предположить, что каждый тип, осознав свою ценность, мог бы мирно признать ценность другого, и, таким образом, всякий конфликт был бы излишним. Я сталкивался с большим количеством слу­чаев, когда с обеих сторон присутствовало стремление к договоренности, но удовлетворительного результата достиг- нуть не удавалось. Если речь идет о нормальных людях, такой критический переходный период может быть прео­долен довольно спокойно. Под «нормальным» я подразу­меваю человека, который может каким-либо образом су­ществовать при любых условиях, позволяющих ему удов­летворять минимум жизненных потребностей. Но есть не­мало людей, которые этого не могут, и, следовательно, не так уж много людей можно назвать нормальными. Обычно, говоря «нормальный человек», на самом деле имеют в виду идеального человека, в характере которого удачно смешались разные типы и который представляет собой достаточно ред­кое явление. Гораздо большее количество более или менее дифференцированных людей нуждаются в условиях, которые позволяют значительно больше, чем гарантированное удов­летворение потребностей в пище и сне. Для этих людей окончание симбиотического отношения становится жесто­ким потрясением.

Понять, почему должно быть так, нелегко. Однако, если мы примем во внимание, что ни один человек не может быть только интровертированным или только экст- равертированным, но потенциально содержит в себе обе установки (хотя в качестве функции адаптации развил только одну из них), мы сразу догадаемся, что экстраверсия в интроверте дремлет в неразвитом виде на заднем плане, а интроверсия точно так же существует теневым образом в экстраверте. Экстравертная установка присутствует в интро­верте, но в бессознательном, потому что его сознательный взгляд всегда обращен на субъекта. Разумеется, он видит и объект, но его идеи относительно последнего ложны, так что он старается, насколько возможно, сохранять дистанцию, как если бы объект был чем-то пугающим и опасным. Попро­бую прояснить это с помощью следующей иллюстрации.

Представим себе двух молодых людей, совершающих прогулку за городом. Они подходят к замечательному замку, и оба хотят осмотреть его изнутри. Интроверт говорит: «Интересно, как он выглядит внутри». Экстраверт отвечает: «Давай войдем», - и направляется прямо к воротам. Ин­троверт пытается удержать его: «Но, может быть, нам не разрешат», - говорит он, мысленно уже представляя себе полицейских, штрафование, собак. На это экстраверт отве­чает: «Хорошо. Давай спросим. Они наверняка нас пустят». В воображении ему рисуется добрый старый охранник, гос­теприимные синьоры и возможность романтических при­ключений. Наконец, благодаря силе оптимизма экстраверта, они оказываются в замке. Но вот наступает развязка. Замок внутри был перестроен, и в нем нет ничего, кроме пары комнат с коллекциями старых манускриптов. В этом случае манускрипты становятся главной радостью для интровертированного молодого человека. Только заметив их, он сразу же преображается. Он полностью погружается в их созер­цание, лишь иногда издавая крики восторга. Он вовлекает в разговор сторожа с тем, чтобы извлечь из него как можно больше информации, и когда результат не слишком его удовлетворяет, он просит позвать хранителя для того, чтобы задать свои вопросы ему. Робость молодого человека исчез­ла, объекты предстают теперь в соблазнительном свете, и у мира в целом появляется новое лицо. Но тем временем настроение экстравертированного молодого человека опус­кается все ниже и ниже. Его лицо удлиняется, он уже начинает зевать. Увы, им навстречу не вышел добрый ох­ранник, их не встретили с рыцарским гостеприимством, и нет ни проблеска надежды на приключения - только замок, превращенный в музей. Но ведь манускрипты можно рас­сматривать и дома... В то время как воодушевление одного растет, настроение другого падает, замок навевает на него скуку, манускрипты напоминают ему о библиотеке, библио­тека ассоциируется с университетом, а университет - с учебой и приближающимися экзаменами. Он мрачно смот- рит на не так давно столь интересный и заманчивый замок. Объект становится негативным. «Разве это не замечательно, - восклицает интроверт, - то, что мы натолкнулись на эту потрясающую коллекцию?» «Знаешь, мне это место уже надоело до смерти», — отвечает ему другой, уже не скрывая своего сарказма. Интроверта это раздражает, и мысленно он клянется, что больше никогда не пойдет на прогулку с экстравертом. Последнего же раздражает раздражение его товарища, и про себя он думает, что всегда знал, что его друг - не считающийся с другими эгоист, который в угоду своему эгоистическому интересу готов потратить целый весенний день, в то время как можно было бы так замечательно провести время под открытым небом.

Что же случилось? Оба часто бродили вместе, составляя счастливый симбиоз, до того момента, когда они открыли этот роковой замок. Затем сначала всегда думающий, обла­дающий, так сказать, прометеевским характером интроверт предложил осмотреть замок изнутри, а думающий всегда потом, т.е. с эпиметевской установкой, экстраверт открыл дверь. В этот момент типы поменялись местами: интроверта, который поначалу сопротивлялся идее войти, теперь нельзя заставить выйти, а экстраверт проклинает то мгновение, когда его нога ступила на порог замка. Первый теперь погрузился в объект, а последний — в свои негативные мысли. Как только интроверт увидел манускрипты, он стал их пленником. Его робость исчезла, объект полностью им завладел, чему он нисколько не сопротивлялся. Экстраверт Же, напротив, ощутил возрастающее сопротивление по отно­шению к объекту и тоже стал пленником, но только своей излучающей сарказм субъективности. Интроверт стал экстравертированным, а экстраверт - интровертированным. Но экстраверсия интроверта отличается от экстраверсии экстраверта и наоборот. До тех пор пока оба прогуливались в радостной гармонии, они не ссорились друг с другом, потому что каждый вел себя естественно и в соответствии со своим характером. Каждый положительно относился к другому, потому что их установки были комплементарны. Однако комплементарны они были лишь постольку, поскольку ус­тановка одного включала в себя установку другого. Мы мо­жем видеть это из короткого разговора у ворот. Оба хотели войти в замок. Сомнение интроверта не шло вразрез с жела­ниями экстраверта. А инициатива экстраверта также оказа­лась на руку интроверту. Таким образом, установка одного включала в себя установку другого, что имеет место всегда, когда человек ведет себя в соответствии со своей установкой, поскольку эта установка до некоторой степени связана с кол­лективной адаптацией. То же самое верно и для установки интроверта, хотя здесь началом всегда является субъект. Она просто направлена от субъекта к объекту, в то время как установка экстраверта направлена от объекта к субъекту.

Но в тот момент когда, как в случае с интровертом, объект привлекает субъекта и завладевает им, установка последнего теряет свой социальный характер. Он забывает о присутствии друга, как бы перестает включать его в себя; объект полностью поглощает его, и он уже не видит, какую скуку это наводит на его друга. Точно так же и экстраверт теряет всякое внимание к другому, как только его ожидания не оправдались. Он уходит в себя, в свою субъективность и предается унынию.

Исходя из этого, мы можем следующим образом резю­мировать наш случай: в интроверте влияние объекта вызы­вает неполноценную экстраверсию, в то время как с соци­альной установкой экстраверта происходит неполноценная интроверсия. Следовательно, мы возвращаемся к тому суж­дению, с которого начинали: «Ценность одного является отрицанием ценности другого».

Как позитивные, так и негативные происшествия могут вызвать негативную контрфункцию, и тогда появляется чувст- вительность. А чувствительность — верный признак при­сутствия неполноценности. Это-то и создает психологичес­кую основу несогласованности и недоразумений, причем не только между двумя людьми, но и внутри нас самих. Сущность неполноценной функции - автономия: она ста­новится независимой, она наступает, она завладевает нами и запутывает нас настолько, что мы перестаем быть хозя­евами самих себя и уже не можем необходимым образом различать себя и других.

И тем не менее для развития нашего характера необ­ходимо дать возможность выражения другой стороне, не­полноценной функции. В конце концов мы не можем поз­волить одной части нашей личности симбиотически выпол­нять функции другой; ибо может наступить момент, когда нам понадобится вторая функция, но мы будем не готовы к этому, как показывают примеры. А отсюда и последствия: экстраверт теряет свое существенное отношение к объекту, а интроверт — к субъекту. Но для интроверта в равной степени существенно выработать некоторую форму дейст­вия, не отягощенную мучительными сомнениями и коле­баниями, а экстраверт должен научиться размышлять, не подвергая при этом опасности свои взаимоотношения с людьми.

Совершенно очевидно, что экстраверсия и интроверсия представляют собой две антитетические, естественные ус­тановки или тенденции, которые Гете однажды назвал диас­толой и систолой. Гармонически чередуясь, они должны задавать ритм жизни, но, по-видимому, достичь такого ритма является делом высокого искусства. Либо это должно про­исходить бессознательно, так, чтобы в течение естественных законов не вмешивались никакие сознательные акты, либо человек должен стать сознательным в гораздо более высоком смысле, для того чтобы стремиться к антитетическим дейст­виям и выполнять их. Поскольку мы не можем пройти обратный путь к животной бессознательности, нам остается только, напрягая все силы, двигаться к более высокому сознанию. Нет сомнений, что такое сознание, которое поз­волило бы нам жить и в «да», и в «нет» нашей свободной воли, представляет собой сверхчеловеческий идеал. И тем не менее от такой цели нельзя отказываться. Возможно, наша настоящая ментальность позволяет нам сознательно желать лишь «да» и примиряться с «нет». Если это так, то тем самым уже многое достигнуто.

Проблема противоположностей как внутреннего прин­ципа человеческой природы образует следующую ступень в процессе нашей самореализации. Как правило, это одна из проблем, связанных со зрелостью. Практическое лечение пациента едва ли когда-либо начинается с этой проблемы, в особенности когда речь идет о молодых людях. Неврозы молодых обычно проистекают из столкновения сил реаль­ности с неадекватной, инфантильной установкой, которая с каузальной точки зрения характеризуется ненормальной зависимостью от реальных или воображаемых родителей, а с телеологической точки зрения — неподдающимися реали­зации мечтами, планами и устремлениями. Здесь редук- тивные методы Фрейда и Адлера целиком на своем месте. Но существует множество неврозов, которые появляются только в зрелом возрасте или ухудшают состояние пациентов до такой степени, что последние просто не способны рабо­тать. Естественно, можно указать в этих случаях на то, что в молодости существовала необычная зависимость от ро­дителей и что здесь присутствовали все формы инфан­тильных иллюзий; но ведь все это не помешало людям приобрести профессию, успешно трудиться, жить в браке до того момента, когда в зрелом возрасте их установка неожиданно отказала. В таких случаях мы немногого дос­тигнем, если поможем им осознать их детские фантазии, зависимость от родителей и т.п.; хотя это и необходимая часть процедуры, часто все это не дает положительного результата. Реальная же терапия начинается только тогда, когда пациент видит, что не отец и не мать, но он сам становится препятствием для самого себя, т.е. бессознатель­ная часть его личности, которая выполняет роль отца или матери. Даже осознание этого, оказывающее обычно по­мощь, все еще негативно; оно просто означает: «Я понимаю, что не отец и не мать против меня, но я сам». Но кто же в нем самом против него? Что это за таинственная часть его личности, которая скрывается под имаго отца или ма­тери, заставляя его верить, что причина его беспокойства должна была каким-то образом прийти к нему извне? Эта часть является двойником его сознательной установки, и она не оставит его в покое и будет досаждать ему до тех пор, пока не будет принята в сознание. Для молодых осво­бождения от прошлого может быть достаточно: перед ними раскрывается манящее, богатое возможностями будущее. Вполне достаточно всего лишь разорвать некоторые узы, остальное сделает жажда жизни. Но в лице людей, большая часть жизни которых осталась позади, которых уже не манит возможностями будущее и которым уже нечего ждать, кроме бесконечного круга знакомых обязанностей и сомнитель­ных старческих удовольствий, мы сталкиваемся с другой задачей.