Чтение онлайн

Она сердито уставилась на него.

— Мне двадцать лет, господин ван Клеве. Зимой исполнится двадцать один.

Теперь настал его черед удивляться. Она не могла поставить ему это в вину. Действительно, со своей стройной фигурой и гладкой, румяной кожей, волнистыми светлыми волосами и милым маленьким личиком, на которое все прежде всего обращали внимание, она выглядела намного моложе своих лет. Моложе… и, к сожалению, глупее. Николаи не зря называл ее своей маленькой куколкой, но он, как, впрочем, и ее отец, знал о том, что ум у нее ясный и острый. Поэтому оба относились к ней с большим уважением, которого она не могла найти у ван Клеве. Этот, судя по всему, видел в ней лишь игрушку стареющего сластолюбца, прелестную, но безмозглую.

— Вот как? — произнес ван Клеве, преодолев изумление. — Что ж, госпожа Алейдис, сути дела это не меняет. Я принимаю ваш иск к сведению, но сразу говорю вам, что в сложившихся обстоятельствах шансы поймать убийцу невелики. Ибо я не предполагаю, что вы готовы и способны залезть в осиное гнездо, о котором я упоминал. Не говоря уже о том, что могут всплыть вещи, которые вам не только не понравятся, но и, возможно, навредят.

— Вы хотите, чтобы я оставила это дело? — она недоуменно взглянула ему в глаза. — Мой муж был убит, и вы хотите, чтобы я не искала его убийц?

— Я этого не говорил. Ваш иск в силе, я просто не вижу способа подтвердить ваши подозрения.

— Разумеется, вы не видите способа. Вы просто не хотите видеть. Вам не нравился Николаи.

— Уверяю вас, госпожа Алейдис, его персона была мне абсолютно безразлична. Но разум подсказывает мне…

— Разум?

Теперь она тоже скрестила руки на груди.

— Покиньте этот дом, господин ван Клеве. Не могу больше выносить вашего присутствия здесь.

— Полагаю, что я тоже приглашен на поминки.

Красная от ярости, она шагнула к нему.

— Разумеется, приглашены. Как и все члены цеха «Железный рынок». Но держитесь от меня подальше и не смейте распространять свои беспочвенные обвинения.

— Полагаю, в этом нет необходимости. Втаптывать имя вашего мужа в грязь ни в моих; ни в ваших интересах.

— О, а я-то думала, что это как раз в ваших интересах. Ведь он же был вашим основным конкурентом.

— В этом вы правы.

На его губах заиграла мрачная улыбка.

— Но из этого не следует, что я буду прибегать к его сомнительным уловкам, чтобы удерживать мое дело на плаву. Всего доброго, госпожа Алейдис. Я полагаю, что после похорон и поминок, на которых, в соответствии с вашими пожеланиями, я буду держаться вне пределов вашей досягаемости, мы вряд ли увидимся скоро.

Она посмотрела на него с нескрываемым отвращением.

— Да будет так.

На следующий день после похорон Алейдис открыла глаза, едва забрезжил рассвет. Она чувствовала себя полностью разбитой. В голове стоял беспросветный туман. Как она пережила последние два дня, она помнила смутно. Держалась, потому что должна была держаться. Потому что теперь она стояла во главе большой семьи, ввергнутой в хаос. Потому что таков был ее долг перед Николаи. Алейдис рано ушла с поминок, снова отправилась на кладбище, ее сопровождал добрый верный Зимон. Издали они смотрели, как могильщики засыпают землей яму, в которой нашли последнее пристанище останки Николаи. Затем вернулись домой. Алейдис пошла в спальню, зарылась лицом в подушки Николаи и — впервые за эти дни — заплакала.

Наутро она проснулась с ощущением полной опустошенности. Возможно, подумала Алейдис, этой ночью она выплакала все слезы, которые ей были отмеряны в жизни. Подушка Николаи была немного влажной от слез и все еще хранила запах его волос, отчего туманная тяжесть была еще более невыносимой.

Набравшись решимости, Алейдис отложила подушку подальше от себя и перевернулась на спину.

В сером балдахине над ней жужжала муха: Через открытое окно — Алейдис совсем забыла закрыть ставни накануне вечером — в спальню проникали первые лучи солнца. Закукарекал петух, и на его голос тут же откликнулись все соседские петухи. Послышалось кудахтанье кур. Раздались голоса батраков и служанок, уже вышедших на работу. Заскрипела в колодце цепь, брякнуло ведро, залаял старый дворовый пес Руфус.

Алейдис молча смотрела, как муха мечется из стороны в сторону. В ее жужжании слышалось какое-то возмущение. Наконец, муха, описав дугу, вылетела в окно, она нашла выход. Алейдис, напротив, чувствовала себя в ловушке и готова была выть от безысходности. Снова и снова возвращалась она мыслями к возмутительным обвинениям, которые бросил в адрес ее мужа Винценц ван Клеве. То ли он Заблуждался, то ли хотел поиздеваться над ней. Но зачем ему было это делать? Даже если они с Николаи не ладили, ему не было смысла нападать сейчас на скорбящую вдову. Нет, он и не нападал на Же; Он лишь предположил, что она была в курсе темных делишек, которые якобы проворачивал ее муж. И он говорил не об обычных делишках, не о кумовстве, которым мало кого можно было удивить в Кельне. Нет, речь шла о шантаже, запугивании, давлении на самом высоком уровне.

Конечно, Алевдис знала, что слово Николаи имело вес в Городском совете. Но она не хотела верить, что муж воспользовался этим, чтобы избавиться от докучливых конкурентов.

Совсем недавно они обедали вместе со старым равви Левином и его сыном, Левином-младшим. С ними была и Сара, жена младшего Левина. И пока мужчины обсуждали свои дела, женщины увлеченно болтали. Алейдис попыталась вспомнить, что это были задела. Кажется, они говорили что-то о таможенных постах на пути в Аахен. Она не вслушивалась. Речь в таких случаях всегда шла о таможне, векселях, купчих и долговых расписках. За все это отвечал Николаи. Алейдис лишь старательно записывала с его слов цифры ссудных процентов и таможенных сборов. А теперь ей сообщают, что Николаи использовал свою власть и влияние, чтобы шантажировать добропорядочных коммерсантов и ремесленников. Сама мысль об этом была настолько чудовищна, что с трудом поддавалась осознанию.

Люди любили Николаи. Любили и уважали. На кладбище яблоку негде было упасть от скорбящих. А поминки обошлись в целое состояние. С этим ей еще предстояло разобраться. Она сняла помещение в расположенном неподалеку пивном заведении. Оно было достаточно просторным, чтобы вместить более ста гостей — членов цеха, друзей, родственников. Никто из них не говорил о Николаи плохо ни вчера, ни в иные дни. Напротив, все были потрясены и опечалены гнусным, подлым убийством и выражали Алейдис искренние соболезнования.

Все ли? Слова судьи посеяли в ней зерна сомнения и неуверенности. Подобно острому шипу, незаметному, но постоянно колющему плоть, ее терзала мысль, что ван Клеве мог оказаться в чем-то прав. В самом деле, была ли то скорбь на лицах присутствующих, когда отец Экариус произнес проповедь и благословил тело Николаи? Или же кто-то из них скрывал под печальной маской злорадство? Удовлетворение? Облегчение? И не могло ли статься, что сочувствие, которое сплошь и рядом слышалось ей в соболезнованиях гостей, на самом деле было простой данью вежливости? Что же теперь ей осталось? Подозрения? Страх, что теперь она заступит на место мужа и продолжит его ужасное ремесло, от которого у порядочных людей встают волосы дыбом и о котором она не подозревала? «Расспросите отца, он подтвердит мои слова», — отдался эхом в голове совет судьи. Неужели отец что-то знал и скрывал от нее? Такого она не могла себе вообразить при всем желании.

Йорг де Брюнкер может быть кем угодно, но точно не лжецом. Он никогда бы не выдал ее замуж за человека, который намеренно причиняет вред другим людям. Нет, об этом не могло быть и речи. А как насчет Катрейн, дочери Николаи? Она питала к отцу самую нежную любовь. Катрейн была самой доброй и отзывчивой женщиной, какая только рождалась на свет. Будь ее отец таким чудовищем, она не выдержала бы с ним ни минуты. А Зимон? Он ведь был предан хозяину всей душой. Все это не сходилось с тем, что рассказал ей ван Клеве. И все же он упорно настаивал на своем и даже предлагал ей самой поинтересоваться этим вопросом. Судья был уверен, что вскоре она убедится в правдивости его обвинений. И в то же время он предостерегал ее от этого. Это знание не обрадует ее и — что еще хуже, — возможно, даже навредит. Чем именно, он не обмолвился. Вероятно, речь идет об ущербе, который будет нанесен репутации Алейдис в том случае, если вскроется правда о ее муже. Нет, для этих обвинений не было никаких оснований. Николаи был честным и добрым. Она любила его.