Зона свободы - Майя Новик (дневники мотоциклистки)
Шрифт:
– Не надо, так сойдет…
Я выглядываю из платки, смотрю на Алексея. За прошедшие дни он оброс мягкой светлой бородкой и похудел. Я натягиваю на себя военные штаны и понимаю, что сама похудела не меньше, – они сваливаются с меня. Я нашариваю в кармане палатки веревочку и протягиваю её в петли, все равно ремня нет, а так хоть держаться будут. Алексей раскочегаривает потухший костерок, сует с краю котелок с чаем.
Мы быстро запихиваем в рот холодные макароны. Сегодня это уже не макароны даже, а какая-то слипшаяся масса, попахивающая горелой резиной, но есть надо. Хотя бы это.
– Ладно, домовничай… – Алексей бросает мне эти теплые слова по привычке. Домовничать здесь негде и не с чем. Он надевает поверх штанов и сапог химзащиту – она у него цельная, с калошами, и медленно, устало уходит. Я провожаю его до воды. Река грохочет, пенная вода уносится вниз – она несет с собой всякую мелочь, смытую с берегов – листья, мелкие ветки, над кипящей водой поднимается пар, из-за него все кажется нереальным – словно находишься на поверхности котла, в котором кто-то огромный готовит себе обед.
Я хватаю Алексея за рукав, потому что мне голову приходит отличная идея.
– Лёш… Послушай… Все голодные, всем жрать надо, а сил нет. Скажи Будаю, пригоните сюда одиночку – сгоняли бы на ней в Кумору, притащили бы продуктов! Дорога, конечно, может быть плохой, но одиночку–то двое мужиков протащат! – я вдруг соображаю, что они могут решить, будто я спасаю свой мотоцикл, – и я добавляю:
– Ну, пусть не одиночку, пусть любой другой мотик, отцепим коляску, сгоняем в деревню, хоть хлеба купим!
Алексей глядит на меня с мукой. Он не привык, не может и не хочет ни с кем конфликтовать. Убеждать Будаева ему тоже не хочется. Но он вымученно кивает головой, соглашаясь.
– Ладно? – спрашиваю я.
– Хорошо, – говорит он, – так нужно было еще вчера сделать – тогда у нас уже сегодня был бы нормальный хавчик. Но ты же знаешь Будая…Я попробую.
Он уходит, а я остаюсь.
Я мою в реке котелок и миску с ложками. Руки стынут. Даже смыть мыло с рук и то – проблема: пальцы начинает крючить от холода. Я натираю посуду песком на берегу и споласкиваю её, а потом возвращаюсь и начинаю активно бездельничать: таскаю со склона хворост, не даю огню погаснуть, слежу за уровнем воды в Срамной, то и дело обхожу свои владения и прислушиваюсь, старясь различить за ревом реки какие-нибудь посторонние звуки. Например, рык медведя или шум двигателя. Но слышу только одно – странный, навязчивый звук, который пробивается сквозь шум реки, сквозь шелест дождя. Этот звук похож на нудное, заунывное дребезжание языческого камуса: а-ндынь, н-ндынь…н-ндынь-нь-нь…н-ндынь-нь-нь… – он то усиливается, то затихает, но не исчезает совершенно, он слышен везде – и на берегу реки, на склоне, возле кустов, за кустами, у костра. Я лезу в палатку и натягиваю на голову воротник куртки – не помогает, не помогает ничего.
Да что это за наваждение такое? Никуда от него не деться. Я выбираюсь из палатки, снова и снова обхожу бурхан, стараясь найти источник звука. Может быть, это шумит река? Я прислушиваюсь к шуму воды, но ничего похожего на этот сумасводящий звук не нахожу. Мне начинает казаться, что это все-таки вода, она попадает в забитую каменюками «бетономешалку», там шум воды резонирует, отражается от стенок – вот и получается тоскливое гудение. Я пытаюсь подойти по берегу поближе к «бетономешалке», но это не получается – здесь обрыв, и вода под обрывом глубокая, но и отсюда, с десяти метров, я слышу, что вроде бы никакого особого шума от «бетономешалки» не исходит – слышен только рокот реки.
Тогда что это? Что? Я не знаю, я смотрю кругом и понимаю – от звуков камуса никуда не деться, надо терпеть. Надо…
«А-ндынь, н-ндынь…н-ндынь-нь-нь…н-ндынь-нь-нь…» – можно придумать еще одну легенду: альпинисты рассказывают страшилку про черного альпиниста, спелеологи – про ледяного собрата, а я придумаю историю про безумного шамана-оборотня – он рыкает на мототуристов медведем, а если испугать не удается, усыпляет их бдительность камусом, а потом их находят в лесу, одичавших и лишившихся разума… Мне, кажется, светит именно такая перспектива, особенно, если я просижу тут до вечера. Надо чем-то заняться…
Я кипячу на костре воду, умываюсь, потом пытаюсь получше обустроить палаточный быт, раскладываю вещи… У нас очень много грязных вещей, есть сырые футболки в пакетах. Что-то я развешиваю в палатке, что-то пытаюсь посушить у костра..
В вещмешке я нахожу половину луковицы, которая осталась после вчерашнего ужина, я разворачиваю полиэтиленовый пакетик, и в нос бьет насыщенный, яркий запах свежего лука, – у меня сводит скулы от этого чудесного запаха и рот наполняется слюной. Я раздумываю весьма недолго, я не могу с собой совладать, это же издевательство, сунуть мне под нос эту пахучую, прозрачно-белую, хрустящую под пальцами половинку луковицы! Я воровато оглядываюсь и вцепляюсь в неё зубами. Ничего вкуснее я в жизни не ела! Никогда! Ничего! О вы, глупые французские гурманы, платящие за какие-то мерзкие трюфели целые состояния! Вас просто надо лишить соли и специй и отправить на двадцать дней в северную тайгу, и вам самая обычная луковица будет дороже родового имения!
Луковица подмороженная и от этого необычайно сладкая и сочная, я проглатываю первый кусок, а потом начинаю откусывать понемножку и похрустывать тонкими листиками. Я её нюхаю – какой запах!
Преступление не остается незамеченным – с луковицей во рту меня застает Алексей.
– Ах ты, хомячок! – слышу я окрик, и вздрагиваю. Фу ты, напугал!
– Хочешь? Со вчера осталась, а я и забыла…
Он с сомнением смотрит на луковицу, потом отрицательно мотает головой.
– Не надо! Ешь…
– Вы уже близко?
Алексей странно кивает и невозможно понять, далеко или близко мотоциклы.
– Я переоденусь, промок. Есть там что-нибудь сухое? Дай.
– А что насчет мотоцикла?
Кажется, он скрипит зубами в ответ.
– Сперва вроде бы Будай согласился, а потом видать, перетерли с Мецкевичем, он уперся – и ни в какую! Он думает, что таким образом ты хочешь свой мотоцикл вытащить…
– Так пусть свой сюда вытащит, мне все равно, отцепим коляску, съездим в Кумору… Ну, пусть хоть Олега отправит в Кумору, жрать-то что будут? – скорее всего, у нас еще остался килограмм риса и банка тушенки, но, наверное, это все. – А если бензин закончится? Мы хоть канистру бензина сюда привезли бы…
В этом моем предложении есть смысл – продукты еще можно притащить на себе, канистры с бензином на себе не попрешь – мы не в той физической форме, чтобы канистры таскать.
– Я думаю, он решил так, – Алексей тяжело вздыхает, он уже окончательно измотан и не хочет тратить силы на разговор, – или все мотоциклы вытащим, или пусть все пропадают…
– А если оставить понты и подумать? Пусть хоть Женькин мотик вытащат, чего парню-то страдать!
– А-а… – Алексей раздраженно машет рукой, и ругается. Он очень много ругается в этом походе. Впрочем, и я от него в этом деле не отстаю.
Я шарю в «Манараге», достаю сухие джинсы, вытаскиваю свое трико.
– Вот, – я почти насильно заставляю надеть Алексея теплое трико, он отказывается, уверяя мне, что ему не холодно, но руки у него холодные и ноги – тоже. Пока он переодевается, я пытаюсь растереть ему ступни, отдаю свои теплые носки и резиновые сапоги – в его черных сапогах вода, да и стельки он так и не нашел. Я вообще не понимаю, как можно ходить без стелек – там же пустая подошва с перегородками. Но он отказывается от моих сапог и одевает кроссовки, мотивируя это тем, что все равно сверху химзащита.
– Мы уже скоро, – говорит он и снова уходит.
Я снова сижу на пороге палатки: сама внутри – снаружи только ноги и голова, смотрю на снующих в траве пищух, слушаю их свист и снова слышу жутковатый вой шаманского камуса. Я затыкаю уши пальцами, но звук – сильнее. Он – в голове, кажется, в самом мозгу что-то звенит, гудит и никак не хочет затихнуть. Видно, здорово я разозлила своим присутствием хозяина бурхана. А может, злой дух давно не видел женщин?
– Н-н-ы-у-у-у…Н-н-ы-у-у-у… Н-н-ы-у-у-у…Н-н-ы-ы-ы…
Я сморю вверх, на гору – её сверху съела туча, обкусала высокие пихты и даже кусты умудрилась кое-где обглодать: их нет – только серенький, почти бесцветный туман на месте верхушек. Странное это место – словно проклятое, только вот кто и когда его проклял? Тут уж поневоле начнешь верить в местных злых духов. Теперь мне, например, кажется, что звук идет сверху, с горы. А еще мне все время кажется, что за мной кто-то наблюдает…Я даже знаю, где он, этот кто-то, спрятался. Вон там, на склоне, за пригорком, где стоит сухая лиственница. Держу пари, он там…
Я долго смотрю в это место, очень долго, а потом я слышу рев – он совершенно точно идет сверху. Звук раздается высоко над рекой, отражается в ущелье, гасится о поверхность бурлящей воды, и теперь я уже вообще ни в чем не уверена – быть может, это рев реактивного лайнера, который летит где-то на высоте десяти тысяч метров над тайгой? Хотя какие здесь самолеты? Если только из Иркутска на Якутию борт идет… Да и то – вряд ли… Звук слишком короткий – он быстро гаснет, и я уже даже не верю, что его слышала, зато снова раздается нервное гундение камуса… Может, это комары? Нет, их здесь немного. Чертовщина, да и только!
Я иду смотреть на реку – вода опять заметно прибыла, река вспенилась, и вода в ней теперь совсем мутная…
И вдруг – о радость! – я вижу неясный желтенький свет фары. Я не знаю, зачем её включили, разве что из озорства, но это – совершенно точно – мотоцикл! Чей только? Я почти ничего не вижу – серо-зеленые дождевики сливаются с водой, с листвой, к с камнями. Наконец-то! Я верю, что осталось немного, совсем чуть-чуть и первый мотоцикл, неважно чей, главное – первый, выйдет на прибрежный песок Срамной…
Это надо видеть. Я быстро осматриваю окрест. Куда можно залезть, чтобы было видно? Мой взгляд падает на камень бурхана. Точно! Я поднимаюсь на камень, отсюда хорошо видно, что мотоцикл синий – либо Будаевский, либо Мецкевича, а, может, это мотоцикл Кравчука с его съеденной «собачкой»? Я вытягиваю шею, чтобы лучше видеть, я сама вся тянусь вверх и вперед, мне надо видеть, я хочу все видеть, ну почему я почти ничего не вижу!
Мои ноги разом соскальзывают с камня, и я лечу назад… Ни о чем не успеваю я подумать за время полета, хотя, как кажется моему несчастному встряхнутому мозгу, времени предостаточно. Сзади меня гладкий песок, утоптанный десятками ног и колес, и только один-единственный гладкий камень торчит из песка, словно шило. Он попадает мне точно на поясницу, и я начинаю кататься от боли по мокрому песку. Я не могу даже вдоха сделать, так больно. Я не кричу – зачем кричать, все равно рядом никого нет… Черный камень нагло торчит из земли и, кажется, даже смотрит на меня. Я съеживаюсь на холодной земле, поджав ноги и руки, боль не уходит, она просто растекается по телу, и спине становится горячо. Я с трудом, помогая себе руками, встаю. Из глаз текут слезы. Да что же это такое? Да сколько же можно? Я пытаюсь сделать несколько шагов, по пояснице разливается огонь. Я стискиваю зубы – ничего, терпеть можно. Уже все до кучи, и все – мне. Да уж лучше мне, ведь это я во всем виновата… Во всем, во всем…
Я вздрагиваю – из кустов показывается Юрка Будаев, он сосредоточенно смотрит на меня, в руке у него рюкзак.
– Ну что, скоро? – спрашиваю я его, но он отрицательно качает головой и смотрит мимо.
– Нет, все… вода прибыла, не успели, – его ломающийся голос звучит обреченно.
Я ковыляю к реке, держась за поясницу и подволакивая ногу. И понимаю, что это – в самом деле, все.
Срамная взбеленилась, словно я залезла на бурхан и этим оскорбила её самые лучшие, самые заветные чувства. Её грязно-желтая, мутная вода, с налету бьет в берег и уносится в сторону, вниз, «бетономешалка» гудит от напора воды, кажется, даже камни внутри её шевелятся. Что это? Я вынуждена отступить на шаг – сапоги заливает.