Зона свободы - Майя Новик (дневники мотоциклистки)
Шрифт:
– Говорят, здесь медведь ходил? – слышу я Юрку, он стоит рядом и смотрит на реку.
– Ну, был, – неохотно отвечаю я.
– Я его видел. Он вверх по реке вчера ушел, – говорит Юрка. – Совсем рядом со мной прошел – за кустом. А остальные не видели…
Из-за деревьев возле перекинутого через порожек бревна появляются ребята, в руках палатки и рюкзаки, вид у всех умотавшийся и испуганный. Это час назад порожек был порожком – теперь это бурлящий поток: дна не видно, и взбесившаяся река, словно стая грызущихся волков, бьется под бревном, норовит ухватить его своими зубами, рвет в клочья берега и уносится вниз, а там и вовсе – глубина и течение такое, что упаси Господи, попасть туда – не выживешь, не останешься в живых и минуты – раздробит о камни, измочалит, а потом, если и выпустит тело – то далеко не сразу, где-нибудь километра через два-три выбросит на берег то, что от тебя останется, а то и вовсе – сгинешь под завалами, под камнями да топляком, и не найдет больше никто…
Они переходят через тонкое бревно, бесстрашно, беспечно закинув за спины рюкзаки, перешагивают на середине через обломанный сук, твердо ступая резиновыми скользкими сапогами, шагают по размокшей от речной воды и дождя древесине. Срамная пытается взвиться вверх, тянет свои пенистые мертвые руки, хочет ухватить за ногу, стащить, но силенок еще маловато у злыдни. Первыми переходят Будаев и Мецкевич, следом – Андрей Кравчук, потом, дождавшись, когда он сойдет на твердый камень, вступает на бревно Алексей, он идет, глядя прямо перед собой – за плечами старенький вещмешок, куртка химзащиты расстегнута, на лоб налипли волосы…
Я не дышу, я стараюсь удержать его на бревне взглядом, мыслью, чем угодно, я молю Бога о том, чтобы он не оступился…
Следом идет Олег Рудин. Он смотрит вслед Алексею непонятным взглядом и начинает бить ногой по бревну. Тын-тын-тын! Алексей не оборачивается, переступает через обломанный сук и идет дальше. Хорошо, что бревно лежит, как впаянное в камни, не шелохнется. Олег странно улыбается и переходит следом. За ним через поток перебирается Женька Королев. Мне хочется плакать – так мне жаль моего милого, любимого и бесконечно верного Алексея, я не рассчитала своих сил, и он вынужден теперь драться за двоих, как лев, а ведь он меньше и ниже их всех, даже самый молодой Женька, – и тот выше и шире в плечах…
Они устало опускаются на валежник, какое-то время молчат, потом так же тихо и почти не разговаривая друг с другом, начинают обустраивать лагерь. Будаев ставит палатку на другой стороне площадки, остальные располагаются возле склона. Располагаются – это сильно сказано – они просто сидят и отдыхают. Даже Олег Рудин, которого ничем не сломишь, сидит какой-то пришибленный.
– Чё будем делать? – тихо спрашивает Женька Будаева.
– Чё-чё, ждать! – Будаев стаскивает с себя химзащиту, бросает её на палатку, садится на порог, стаскивает сапоги.
Ждать… Это означает, что мы застряли, причем, неизвестно, насколько. Ну что ж, страшного ничего нет. Я прокашливаюсь.
– Спартак… Надо бы до Куморы сходить, продуктов купить, сигарет…
Он снизу, зло взглядывает на меня.
– Ты, что ли, пойдешь?
– Я, – выбор не велик, я – единственный человек, который еще держится на ногах.
– Я – тоже пойду, – говорит Алексей, он меня не за что не отпустит одну, но он такой уставший, что я пытаюсь его отговорить, но он упрямо машет головой. – Пойду!
Я оборачиваюсь к Женьке Королеву.
– Жень, пойдешь?
Тот передергивает худыми плечами.
– Ага, щ-щас! Чтоб меня там грохнули? Ну уж нет!
Будаев какое-то время размышляет.
– Ну и Юрку возьмите. Юр, пойдешь? Сигарет мне купишь…
– Хорошо, пап…
Мы быстро собираемся, время – почти восемь вечера, день прошел незаметно. Если к двенадцати обернемся – слава Богу. Если не обернемся… Должны, во всяком случае.
В палатке я замечаю, что Алексей надевает на ноги свои смешные резиновые сапоги.
– Что ты делаешь? Нужно кроссовки надеть!
– Да какие кроссовки! – вдруг злиться Алексей. – А если там болото? Сапоги лучше.
Я пытаюсь уверить его, что никто не ходит двадцать километров в резиновых сапогах, да еще без стелек, но он меня не слушает, и я отступаю – сапоги так сапоги…
– Тогда надень мои – они сухие и стельки в них есть…
Он соглашается. Я переобуваюсь, превозмогая боль в спине, тщательно шнурую кроссовки, освобождаю от пожиток вещмешок, проверяю, на месте ли деньги и документы. Беру с собой нож, спички, в вещмешок засовываю обернутый в тряпицу топорик. Так, фонарик на месте, реппелент тоже.
– Ну, что смертнички, пошли?
Это шутка, но, говорят, в каждой шутке есть доля шутки, остальное – правда. Вот что говорили нам про это село дальнобойщики: «Как со Срамной выйдите, так дуйте до Уояна, в Кумору не заезжайте, там село такое… Там живут потомки бывших семеновцев – белогвардейцев и бандитов. Запросто подстрелят. Так что лучше продуктами и бензином разжиться на БАМе. Так оно надежнее». Я не очень верю в эту чепуху, люди везде люди, но все же на сердце тревожно – ведь такие рассказы не возникают на пустом месте
Мы шагаем налегке довольно энергично. Сперва мне очень больно, потом просто больно, потом боль утихает, сворачивается где-то внутри, словно уснувший зверек. Может быть, расхожусь? Юрка, который не разговаривал с нами почти с самого начала похода, вдруг заговаривает первым. Мы болтаем о погоде, о тайге, о Куморе, о дальнобойщиках, которые встретились нам, о медведях. Мы гадаем – поймем ли, где отворот на Кумору или мы можем не заметить его и пройти мимо?
Каменистая колея бежит, спускаясь с камня на камень, словно веселая речка. Мы переходим через ручьи и ручьища, перебираемся через болото. Потом дорога начинает помаленьку выравниваться, становится суше и суше, и наконец, превращается в утоптанную грунтовку. Мы все идем и идем и идем…
С высокого пригорка нам открывается озеро Иркана. Не сразу, но постепенно, показываются деревья, потом словно бы отблеск воды, и наконец, мы видим его бездвижную гладь. Странное впечатление производит оно на нас. Голубая, тихая вода, кудрявые высокие березки на берегу, – такой пейзаж можно увидеть в Подмосковье, но не здесь, где вечная мерзлота, ветер и холода! И даже представить себе невозможно, что именно сюда – в это идилличное озеро спадает страшная, свирепая Срамная. Юрка уходит вперед.
– Ты что-нибудь в травмах понимаешь? – спрашивает вдруг Алексей.
– Смотря в каких, а что?
– Да, эти два придурка, Женька и Олег, вчера на камнях толкались. Олег поскользнулся и ударился головой о плиту. Сейчас, говорит, башка болит. Можно как-то посмотреть, есть у него там сотрясение?
– Если сотрясение, я не знаю, как определить, а вот если что-то серьезное, вроде гематомы, то смогу, – я силюсь вспомнить учебник для медсестер, который когда-то штудировала просто так, для интереса, кажется, в таких случаях проводят простой тест. – Когда он ударился?
– Еще вчера.
Меня в который раз уже поражает беспечность парней, причем, не только молодых. Это игра со смертью, но они этого даже не понимают… Будаеву сорок пять, он что, не знает, что такое горная река? Нет, видно, не знает… Как они могли вчера остаться ночевать на острове? А если бы вода прибыла тогда?
А дорога становится все шире и шире, и вот, уже под ногами отличная автомобильная гравийка. Елки-палки, да я такой хорошей дороги не видела… Ой, давно не видела…Отсюда видно, какое большое озеро Иркана – второго берега почти не видать. Облака понемногу поднимаются вверх, рассеиваются, и над нами появляется такое же голубое, как озеро, небо! И даже солнышко выглядывает. Мы снимаем куртки, и идем по дороге вдоль берега – справа озеро, слева березовая роща. Потом начинаются холмы и мы, наконец, видим отворот, который, ну, никак не пропустишь, разве что глухой ночью. Мы обходим склон холма, и перед нами, на той стороне дороги появляется кладбище. Оно довольно большое. Мы косимся на него и надолго замолкаем. Мы срезаем путь по узеньким тропинкам, которые, наверное, протоптали коровы, и идем по склону холма. Я смотрю в сторону кладбища – я никогда не видела столько православных крестов, на наших кладбищах это – редкость. А здесь их много, очень много, хотя и пирамидки есть, и памятники. Кладбище старое, аккуратное, не скученное – земли здесь много.
Через полтора километра мы вступаем в безлюдный поселок под вопли какого-то человека. Он сидит на водонапорной бочке и страшно, истерично орет в нашу сторону. До него так далеко, что слов разобрать невозможно, но тон агрессивный. Я готова ко всему, – если близкие товарищи могут стать волками тряпошными, то уж чего хорошего ждать от чужих людей?
Улицы в поселке широкие – даже в Тункинской долине мы не видели таких широких улиц. Дома по-кулацки добротные, крепкие, широкие. Заборы – тоже крепкие, почти везде глухие, только у некоторых домов есть палисаднички с цветами. Мы идем и идем, но так никого и не видим, на улицах безлюдно. Должен же здесь быть магазин? Если он закрыт, то должен же здесь жить продавец? Если его нет, то вообще здесь хоть что-нибудь должно же быть! Мы идем все дальше вглубь поселка и, наконец, видим деда на скамейке у ворот, дед курит трубку и равнодушно смотрит на нас, словно мимо его дома каждый день ходят одичавшие, почернелые люди в военной форме. У него такой равнодушный и отрешенный вид, что мы не решаемся заговорить и проходим мимо. Солнце садится. За поселком виднеются новые горы. Кажется, мы скоро его пройдем, но так и не нашли еще магазин. Больницу видели, а магазин – нет. Наконец, Алексей спрашивает у женщины в белом платке, где можно купить продуктов, к ней на помощь сразу приходит какой-то мальчишка, он показывает нам дорогу на центральную площадь поселка. Площадь довольно большая, вдоль нее стоят дома, самые разные – от сельсовета, с телевышкой и антенной, до столовой, которая сейчас закрыта. Мальчишка подводит нас к закрытой двери с окошечком. Раз есть такие меры безопасности, значит, здесь не безопасно, решаем мы. Дебелый, черноголовый мужик выглядывает из окошечка и спрашивает, что нам нужно. Его голова едва пролазит в отверстие. Он ставит нас своим вопросом в тупик. И в самом деле, что? Нас много, сил мало, с деньгами – не очень. Что брать? Мы берем каких-то консервов, крупу, макароны, соль, сахар, сигареты, шоколад, берем лапшу в пачках – от одной мысли о вкусе этой дешевой лапши, которая в обычное время на фиг никому не нужна, разве что с деньгами совсем туго, у меня слюной наполняется рот и в животе начинает урчать – она ведь со специями! Она соленая! Мужик расспрашивает, откуда мы, узнав, что мы пришли через сто десятый километр и сейчас торчим на Срамной, удивленно цокает языком. За его спиной – большая оббитая вагонкой комната со множеством стеллажей, он уходит туда, чтобы принести продукты. Мы распихиваем банки и пакеты по сумкам, Алексею достается самый тяжелый вещмешок. После недолгих раздумий я покупаю бутылку водки, я еще не знаю, зачем она мне, было бы что стоящее, может пригодилось бы, но пить водку – это даже в нашем положении слишком. Но я все равно её покупаю. Мы то и дело оглядываемся, чтобы к нам никто не подошел, мало ли… Правда, те люди, которых мы видим, не оправдывают рассказов дальнобойщиков – они спокойные, преисполненные чувства собственного достоинства. И на улице так чисто, как в городе не бывает, словно дворники каждый день ходят и подметают землю. Много местного населения. Нам кажется, что это уже не буряты, а якуты. Они словно бы пониже, покоренастей, да и лица совсем другие. Многие посматривают на нас с любопытством, но не подходят. Что ж, по крайней мере, они не ведут себя агрессивно, а это уже много значит…
Юрка сразу же начинает хрумкать какими-то чипсами, мы разворачиваем шоколад, берем баллон с газировкой и потихоньку, жуя на ходу и запивая липкое лакомство, идем обратно. Фольга обертки восхитительно шелестит, шоколад тает в грязных руках, мне очень хочется их облизать, и я их украдкой облизываю…
Мы идем обратно по дороге, растянувшись цепочкой, по очереди пьем газировку, разумно рассудив, что проще её выпить, чем нести, к тому же мы купили её на свои деньги, а не на общие. Идти обратно сложнее, – сумки с каждым шагом становятся все тяжелей.
Напротив кладбища Алексей вдруг останавливается и говорит, что он сбил ноги. Он хромает и отстает, я пытаюсь забрать у него часть вещей, но он вцепляется в них клещом и не отдает почти ничего, разве что пачку макарон… Солнце садится, сумки оттягивают руки и плечи, а мы медленно пробираемся вперед, осознавая, что до лагеря бесконечно далеко… Алексей все время спотыкается.
Когда совсем темнеет, я не выдерживаю и сажусь прямо на обочину.
– На, одевай! – я быстро расшнуровываю кроссовки, и скидываю их. – Давай сюда сапоги…
Алексей до того уже измотан, что не спорит, надевает кроссовки, отдает мне сапоги. Сапоги тяжелые и идти в них нелегко. Через километр начинаю отставать я. В темноте мы включаем фонарик – он у нас один на всех, и кто-то обязательно идет в темноте. Это маленький китайский металлический фонарик – его тусклое пятно совсем ничего не освещает. Мы спотыкаемся, то и дело падаем. Сапоги кажутся мне с каждым шагом тяжелее…
Нас обступает черная стена леса, он угрожающе шумит, и нам становится жутковато – кругом, на многие сотни километров вокруг нет никакого жилья, кроме Куморы. Я не выдерживаю первая – мне можно, я женщина.
– Дай топорик! – прошу я Алексея, и тот на ощупь достает топор.
Я беру топорик и начинаю тихонько стучать по нему, чтобы… Да если бы я знала, зачем я это делаю! Просто это почему-то вселяет в меня уверенность, что зверь на дороге, будь то волк или медведи, услышит нас и отойдет в сторону. Мы идем в кромешную тьму, взбираемся все выше и выше и выше… Я уже не понимаю, где мы, что с нами – руки занемели, ноги – тоже. Я все время цепляюсь за камни и за корни носками сапог. Как Алексей так долго в них шел? Внезапно в лицо мне бьет свет фонарика, я жмурюсь от яркого света и сразу не могу понять, кто это?
– Ну, слава Богу! – слышу я тонкий голос Будаева. Мецкевич забирает у меня топорик, стаскивает с Алексея тяжелый вещмешок.
– А мы уже вас потеряли… – продолжает громко говорить Будаев, – время-то – час ночи! Ну, пошли вас встречать…
– Далеко еще? – Алексей хрипит от усталости.
– Да нет, километра два – два с половиной.
Я закрываю глаза. Это далеко… Наши «спасители» быстро уходят в темноту – у них мощный фонарик, Юрка налегке идет быстро. Мы остаемся одни в кромешной темноте и даже без топорика. Если бы не злосчастные сапоги, мы бы, наверное, так не устали, но они кандалами висят на ногах, не пускают. Мы бредем в темноту, бредем и наконец, мне начинает казаться, что это уже никогда не закончится… Ноги горят в огне, в спину голодным зверюгой вгрызается боль… Фонарик садится… Куда идти? Под ногами хлюпает вода, я проваливаюсь куда-то между кочками, потом обдираю колени на камнях… Последний километр мы тащим друг друга – я то и дело начинаю всхлипывать, а Алексей уговаривает меня держаться.