Зона свободы - Майя Новик (дневники мотоциклистки)
Шрифт:
– Да я, в общем-то, не понимаю, на что вы надеетесь? – сказал он мне на очередном привале, – сейчас Баргузин прибудет, и вы здесь встрянете так, что мало не покажется! А нам что? А нам ничего! Вон, пойдет машина, сядем на неё, да и уедем. У нас, между прочим, командировка только на десять дней, так что мы-то отсюда выберемся, а вот вы останетесь!
Ну и ладно… Ну, и радуйся тогда по этому поводу, чего цепняком-то глядишь? А-а, водка вчера закончилась! А с ней и храбрость у городского мальчика испарилась. Все понятно… Я заметила, что журналисты в первый день старались помогать ребятам, с которыми они ехали, и даже тем, кто попадался на дороге, и от них, кстати, помощь принимали куда охотнее, чем от меня, но сегодня к вечеру им это уже поднадоело. Ночевать пришлось у подножья холма. Когда-то давно здесь брали грунт для дороги, и под обрывом была широкая ровная площадка. С обрыва свешивались упавшие стволы, и мы поставили палатку чуть подальше к лесу. На этот раз мне пришлось прослушать кассету Шевчука, когда она заканчивалась, её ставили снова.
– Что такое осень, это ветер… – хрипел Шевчук, и его голос гас в тумане дождя, – вновь играет рваными цепями… Осень, доживем ли, доползем ли до рассвета? Осень, что же будет завтра с нами?
Нет, водка, наверное, еще осталась. Неужели они ни капли не устали?
– Леш, а что они пьют, водки-то ведь нет…
– А они наш спирт глушат. НЗ в канистре.
– А что мы будем делать, если, не дай Бог, кто-то травмируется?
– А я говорил Будаеву, тот ответил, мол, пусть хоть ужрутся.
На Алексея музыка подействовала, как снотворное – он уснул сразу, как только голова опустилась на свернутую косуху. Сегодня мы прошли всего восемнадцать километров. Когда магнитофон заткнулся, я долго слушала как барабанит по брезенту дождь и чувствовала, как гудят ноги и как ноет на жестких камнях больное плечо. Потом обняла замерзшего Алексея и уткнулась носом в ворот его кителя…
Утром температура опустилась почти до нуля градусов, вдоль дороги дул ледяной ветер, сверху моросил дождь, а промокшая одежда совсем не держала тепло…
Через пару часов мы выехали на восемьдесят первый километр и поняли, что просто так нам реку не взять… Здесь не было даже намека на мост – только старая, размытая насыпь. Может, его здесь и не было никогда, но, скорее всего, его тоже смыло, да так, что не найти его теперь.
В этом месте Баргузин был шириной в двадцать – двадцать пять метров. Снова получалось, что для вездехода это не препятствие, а вот для мотоцикла – настоящая преграда.
И опять я наблюдала одну и ту же картину. Теперь я знаю, что замерзнуть в тайге – проще простого. Будаев смотрит вдаль, а все остальные, продрогшие и промокшие, сгрудились на берегу у импровизированного костра, который и разожгли-то не они, а Вася, который, видно, замерз больше всех. Минуты шли и шли, но никто ничего не делал. Вася подкидывал в костер все, что попадалось под руку, а Андрей, Олег, Женька, Юрка и даже Будаев смотрели на пламя и молчали. Я глядела на них, и у меня крепло устойчивое убеждение, что если им ничего не говорить и ничего самому не делать, то они так и замерзнут здесь, под дождем и ветром. Такой костер от пневмонии не спасет…
Над суровым Баргузином снова собирались тучи, в воздухе висела морось, было очень холодно и очень тоскливо.
И тогда я стала дергать Алексея за рукав.
– Слушай, надо что-то делать. Или переправляться или еще что-то соображать. Стоять нельзя… – прошептала ему я.
– Спартак, там с дороги я видел вроде вагончики стоят, давай с Женькой слетаю, посмотрю, – сказал Алексей, кивнул Женьке, но тот зашевелился лишь тогда, когда получил согласный кивок от Будаева.
Они завели мотоциклы и поехали. И снова все молчали, стояли и смотрели на пламя костра. Над поймой реки висел неумолчный рокот черной воды, ветер иногда задувал сильнее прежнего, и пламя рвалось, да еще редко кто переступал с ноги на ногу, и под подошвой перекатывался камень. А в остальном было тихо, даже дождь бесшумно мочил каменистый берег. Низкие тучи волочили свои животы почти по нашим головам… И куда-то вдаль уходила молчаливая поросшая низкими кустиками темно-зеленая равнина…
Когда вернулся Женька, на заднем сидении которого сидел Алексей, картина мало изменилась, разве что пришел бродивший где-то по берегу Валентин. Алексей весело соскочил с заднего сиденья, махнул мне рукой и стал заводить Щенка.
– Садись назад, поехали!
– Что там?
– Там? Там отличный вагончик! Вот такая буржуйка! Поехали греться.
Я посмотрела на всех. Они даже не отреагировали. Их всех словно то ли парализовало, то ли загипнотизировало. Или они были в каком-то трансе? Или они боятся пропустить машину? Что-то мне говорило, что машины нам не дождаться. Я села, и мы поехали. Мы вернулись немного по дороге, а потом свернули под горку к желтому вагончику, видневшемуся отсюда. Нам не удалось до него добраться – дорогу снова перегородила маленькая, но глубокая речушка. Возле брода уже стоял Гиперболоид. Алексей спрыгнул с мотоцикла, и чуть ли не на руках перенес меня на ту сторону, быстро перетаскал через речушку вещи.
– Неси в вагон! Занимай место! А мотики пусть здесь останутся, кому они здесь нужны…
Пока я таскала вещи, на дороге появился Женька. Он остановился, поддернул болотники и потащил через брод спальник.
– А они что? – спросила я его.
– А ничё, стоят! – он пожал плечами и побежал к вагончику мимо меня.
Вагончик был сделан из старого фургона, – окна заварены металлом, а кое-где просто заложены фанерой. Прямо напротив двери стояла печка, сделанная из половинки двухсотлитровой металлической бочки, а в глубине были разобранные палати – остов был, а вот доски кто-то сжег в печи. Я выглянула наружу – сразу перед дверями вагончика начинался песчаный, срытый наполовину холм – видать, здесь тоже что-то строили, может быть, хотели спрямить дорогу? А может это не холм вовсе, а насыпь?
Вскоре к нам присоединился Будаев с Юркой. Он услал Женьку и сына искать доски для полатей и дрова для печи.
– А что остальные? – спросила я. – Их же позвать сюда надо…
Он равнодушно пожал плечами.
– А как хотят, так пусть и делают…
Я вышла наружу и пошла к речке – там Алексей уже возился с мотоциклами – проверял масло. Удивительно, но мой Щенок перестал его есть, а вот Гиперболоиду нужно было регулярно подливать.
– Леш, а что, может, остальных позвать?
– Да я их звал, не идут, стоят, как бараны, на ветру! Я не знаю, что с ними делать! – он посмотрел на меня и помедлил, – Может, еще раз съездить? Околеют ведь!
– Наверное, надо.
Так, с грехом пополам нам все-таки удалось затащить в вагончик и Андрея, и Олега, и журналистов. Женька с Юркой где-то наверху нашли еще один такой же вагончик, и там оказались неразобранными большие нары и деревянные полы. Парни перетаскали доски вниз, и через десять минут в буржуйке яростно гудел огонь, вагончик нагревался, а мы стелили нары.
– Странное здесь место, – улыбаясь, рассказал довольный Женька, – там знаете, что еще нашли? Станок токарный, ржавый весь и педальную детскую машинку… Что здесь было?
Об этом можно было только гадать…
Весь день мы посвятили отдыху. Мы натянули веревки под потолком, сушили промокшие вещи, стирали в речке бельишко и носки, возле печки подсушивали спальники и одеяла. Как-то вдруг неожиданно выяснилось, что продуктов осталось мало, и мы уже съели последний хлеб. Ну, тут уж я была ни в чем не виновата – надо было с самого начала назначить ответственного за кухню. А то жрали в три глотки, пока стояли на Баргузине… А теперь придется пояски потуже затянуть. Наверное, тут была вина Мецкевича, который, видимо, даже не предполагал, что дорога может быть такой тяжелой, но только никто, даже Будаев, не решился его в этом упрекнуть. Я, честное слово, порадовалась, что за продукты отвечала не я…
Спать легли рано, видимо, в самом деле, закончилась водка. Журналисты решили ночевать в палатке, наверное, запашок в вагончике их не устроил. А может, у них еще оставался спирт. Я не расстроилась по этому поводу – на полатях было тесно. Мне досталось место возле стены, и через час меня притиснули к ней так, что даже шевельнуться было нельзя, однако тут было тепло, и даже громкий Женькин храп не помешал мне выспаться – я просто поглубже натянула на уши старенький петушок и уснула…
А на следующий день я разругалась с мужиками окончательно. Нет, не так: я с ними не ругалась, это они разругались со мной, по причине испорченной ухи. Мужчины вообще относятся к еде несколько иначе, чем женщины, а уж что касается ухи!… Тут им вообще нет равных. Дело в том, что накануне вечером Олег поставил на Баргузине сети, а утром их снял. Улов был невелик – два полуторакилограммовых ленка с пятнистыми змеиными боками. Ленки были отложены для ухи, которая означала некое священнодействие. Ну, это они так думали. Меня об этом никто не предупредил.
Сначала на реке наладили переправу – построили по «проекту» Алексея плот из камер и досточек, позаимствованных на полатях. К плоту привязали две веревки. Рослые журналисты перетолкали плот на ту сторону, – и даже им вода доходила почти до груди, – и переправа была налажена – её устроили по типу маятника. Заводили плот повыше, нагружали его, с веревками бежали по берегу, придерживая, чтобы не перевернуло, течением плот сносило вниз, к другому берегу. Там его разгружали, перетаскивали сюда, и все повторялось. Беда была только в том, что плот был маленьким, и мотоциклы пришлось разбирать – коляски переправляли отдельно, вещи – отдельно. Переправили на тот берег и меня. Женька следил за костром, а я должна была варить уху. Уха – это просто! – решила я, – Это рыба, картошка и рис!
Плоский берег зарос кустами черники, а уж ручейника здесь было! Можно было всю рыбу накормить! Эти крупные и неприятные на вид насекомые вспархивали из-под ног и все время норовили сесть на лицо. Я отмахивалась от них, как могла, но они все равно лезли – слишком много их здесь было.
– Сколько риса класть? – крикнула я мужикам.
– Кружку! – послышалось в ответ.
Кружку так кружку. Честно говоря, голова моя была занята другим – она переваривала все, что случилось за последние дни и даже за последние часы. Одним глазом я следила за Алексеем. Вторым – за мотоциклами. Так что за ухой следить было некогда. В общем-то, это было мучение – костер не горел, дрова были сырыми, вода не закипала, а сопливая рыба норовила выскользнуть из рук и уплыть по Баргузину. Я зажимала её в руках из последних сил, ведь если бы её упустила, меня бы сожрали вместо рыбы!
Ну что сказать? У меня получилась рыбная каша!