Чтение онлайн

– - Отзывчивый какой... страстный, быстрый... торопливый...

В какой-то момент, она прервала свои манипуляции, чуть сдвинула рукав на правой руке и сняла намотанный там шёлковый шнурок.

– - Счас я тут... Понравилось? Вот ещё чуток...

Я ещё пытался как-то... проморгаться и продышаться, как-то успокоиться и придти в себя, когда она вдруг поднялась с края топчана, поставила на него колено и... села на меня верхом. Потом запустил под подол платья, накрывший мне живот и... и остальное, руку. Другой - уперлась мне в грудь. Отчего рану на спине немедленно резанула боль. Но мне было не того: Софья, глядя расширившимися глазами мне в лицо, а по сути - глядя сама в себя, в свои ощущения, медленно опустилась. Замедленно, миллиметр за миллиметром, ощущая меня, даря мне ощущения себя. Своего влажного мягкого пылающего лона. Посидела несколько мгновений неподвижно, прислушиваясь к себе. Весело хмыкнула:

– - А ты, парнишечка - ничего. Твёрденький. И - по размеру.

Поразглядывала меня, улыбаясь. Сковырнула прыщик у меня на рёбрах:

– - И правда - серебряный.

Томно потянулась, выгнулась, закинув руки на затылок, оглядела, будто впервые увидела, моё подземелье.

"И с ложа дивного привстав,

Она изящно изогнула

Свой тазобедренный сустав".

И его - тоже. Дёрнула под затылком завязочку, и нагрудник, из толстой, богато вышитый ткани, отвалился вперёд.

Тут я, типа, собрался ахнуть, вздрогнуть и захлебнуться слюнями. Увы - под нагрудником была рубаха.

"Женская грудь сродни детской железной дороге: предназначалось для ребёнка, а играет папа".

Железных дорог - нет, детей - нет. Мораль?
– Поиграть не дадут. Но возможны варианты.

Софья, продолжая неотрывно смотреть в глаза, но, явно, вовсе не обращая на меня внимания, взяла в руки свои груди. Сжала с боков, потянула чуть вверх и вперёд. Сквозь тонкое полотно рубахи стали выпирать и просвечивать её соски. Она медленно приподнялась. Надо мной. На мне. И также неторопливо опустилась. Чуть прикрывая глаза слегка дрожащими ресницами. Втягивая воздух слегка кривящимися губами. Сильнее, от самых корней сжимая свои груди, выдавливая, полностью уже обрисовывая их контур натянутым полотном рубахи.

И ещё раз. И ещё. Чуть быстрее. Чуть резче. Глаза её в такт движениям, каждый раз чуть закатывались. Возвращались к нормальному виду с постепенно расширяющимися зрачками и снова туманились. Потом её взгляд стал совершенно само-погружённым, сместился куда-то на стенку за моей головой. Моя физиономия была для неё только досадной помехой.

" - В чем отличие коровы от быка?

– Когда доят быка - он улыбается".

Я - не бык. В смысле: улыбаться - не тянет. Скорее - оскал нарастающий. Хочется принять участие в этом процессе. Самое активное. Но при такой растяжке, повязке и прицепке...

О! Я понял! Я понял - откуда такая популярность у "европейской кровати"! Там же инквизиция! Он же все - извращенцы и насильники! А вот у нас-то...! Два столба с перекладиной! Исконно-посконно! Человек сам себе висит, и ни про что, кроме своей государственной измены, думать не может. Потому что у нас в палачах - исключительно физически, морально и духовно здоровые люди. Соль земли и цвет населения. "Истинные арийцы". Или как мы нынче называемся? Православные?
– Но тоже - истинные. Без всяких... поползновений и извращений.

Наши - "ни-ни"! В отличии от как у них там.

Софья разгонялась всё сильнее. Совершенно отрешившись от окружающего, лаская и терзая сама себя, собой и мной, ведя саму себя, свое тело и душу собственной тропой к собственному к пику наслаждения. Внутренние чувства её, не сдерживаемые приличиями, посторонним взглядом, внутренним стыдом... ясно выражались на лице, в дыхании, в звуках. Это было захватывающее зрелище. Даже столбы кипящей лавы, выбрасываемые из жёрл вулканов, не дают столь яркого впечатления. Здесь-то - живое тело, душа человеческая. Эз из.

Процесс захватил её полностью. А мне... что-то мешало. Чем дальше - тем больнее. Тут она громко страстно ахнула. Остановилась. Посидела, прислушиваясь к себе. Погладила себя, улыбаясь мимо меня куда-то в стену.

– - Хорошая я? А?

"С минуту молчали. Потом она приподнялась с неожиданной живостью, охватила руками свои согнутые в коленях ноги и затряслась от приступа беззвучного смеха. Смеялась так, как будто ее щекотали.

– Ты... чему это?
– недоумевающе и обиженно спросил Давыдов.

Но Лушка так же неожиданно оборвала смех, вытянула ноги и, гладя ладонями бедра и живот, раздумчиво сказала, голосом чуть охрипшим и счастливым:

– То-то и легко же мне зараз!..

– Перо вставить - так полетишь?
– озлобился Давыдов.

– Не-е-ет, это ты напрасно... напрасно злуешь. Живот у меня зараз какой-то бестягостный стал... какой-то порожний и легкий, того и засмеялась. А что же мне, чудак, плакать надо было, что ли? Сядь, чего вскочил?

... не касаясь руками земли, гибко привстала, - улыбаясь, щуря глаза, спрашивала:

– Хорошая я? А?

– Как тебе сказать...
– неопределенно отвечал Давыдов...".

И я - не Давыдов, и Софья - не Лушка, и позиция совсем... не типичная для периода "социалистической реконструкции сельского хозяйства", и до "Поднятой целины" семь с половиной столетий, а вот одна из типовых женских реакций - вполне наблюдая. И это - радует.

Так что на вопрос ответил я не по-большевистски, а вполне галантно, джентльментно, классово чуждо и ожидаемо:

– - Хороша! Великолепна!

Она утомлённо ласково улыбнулась в ответ:

– - И правда - хорошо. Славно. Почитай год с прошлого раза прошёл. Ух как мне эта Манефа... Так зачем Андрей тебя посылал?

Переход был... резкий. Она ещё чуть двигалась, чуть проворачивалсь, улыбалась довольно. Но уже пыталась меня расколоть. А у меня... процесс не закончился. Обычной благостности, которая наступает после успешного завершения "разгрузки чресл молодеческих" - не наступило. Скорее наоборот. Что-то ныло, тянуло и резало. Как-то... болезненно. Попытки "держать голову" ограничивались ошейником, да и не видать - что там у неё под подолом. Нет, я знаю - что... Но почему это вызывает такие... болезненные ощущения?

– - Ты, эта, слезь. Чего-то там у меня... странное.

– - А ты расскажи - я и слезу.

Вот даже как?! Милая забава начинает отдавать изощрённой пыткой?

Манера её разговора была вполне кокетливая. Типа - шуткуем мы тут. Но я расслышал и скрытые признаки командного, безапелляционного тона. Давления. Принуждения. Доминирования. "Будет - по моему!".

– - Я ж рассказывал. Андрей велел привезти тебя к себе. По делам семейным.

– - А по каким?

Она не замерла, не осела на мне мешком, продолжала слегка двигаться, чуть поворачиваться бёдрами, легонько наглаживать свои груди сквозь полотно рубахи, загадочно и покровительственно-насмешливо улыбаться мне сверху. Теперь, когда моторика была не столь интенсивна, я смог сосредоточиться на своих ощущениях. И понять. Точнее - вспомнить.