Чтение онлайн

Трудность этого экзамена состояла в том, что большинство работников газеты (журналистов, выпускающих, технических секретарей, машинисток, стенографисток, библиотекарей, курьеров, уборщиц) не разбирались в вопросах акционирования, не осознавали их смысла и важности. Да, невежество, как говорилось еще в Древнем Риме, не есть аргумент. Но от невежества освобождают только знания. Была острейшая необходимость просветить людей, дать им исчерпывающую информацию обо всех шагах и условиях намеченных действий на пути к акциям. Однако комиссия по приватизации не удосужилась это сделать. Главный наш профессор по бизнесу Эдуард Фернандович ограничился лишь своей формальной установочной лекцией на общем собрании, не дал в ней четких, всем доступных разъяснений. Многих сотрудников не было на том собрании, а собственные корреспонденты по России и за рубежом вообще оказались в информационном вакууме.

Вот что писал мне недавно Леонид Капелюшный, в то время собкор в Одессе: «Гонзальез прислал какую-то мутную бумагу об акционировании. Я позвонил ему — ничего толком он мне не ответил. Никто не пояснял, каков на самом деле механизм акционирования. В конце концов у меня акций оказалось очень мало».

Если Капелюшный, опытнейший журналист-расследователь, не все понял в циркуляре Гонзальеза по приватизации, то что могли из него вынести театральный критик или спортивный репортер, пожилая женщина-уборщица или юная телетайпистка?

Уставный капитал нашего АО был определен в 15 миллионов рублей. Выпускалось 15 000 обыкновенных именных акций, номинальная стоимость одной, повторяю, 1000 рублей. Выбрав вариант приватизации с правом на 51 процент акций, коллектив получал для распределения 7650 акций. Согласно установке Госкомимущества, каждому сначала вручался официальный бланк с названием: «Заявка на приобретение обыкновенных акций». Заполняя его, надо было назвать свои ФИО, адрес, паспортные данные. Следующую строку «заявляю о намерении приобрести по закрытой подписке» требовалось заполнить числом запрашиваемых акций, а потом расписаться. Но какие цифры вписывать?

Типичный в те дни разговор в редакции:

— Сколько берешь акций?

— Не пойму, сколько можно заказывать.

— Будто бы до ста.

— Да?.. Я слышал, что семьсот пятьдесят.

С цифрами комиссия наломала дров. Перед раздачей бланков объявили, что максимальное число в заявке — 100 акций. Когда многие уже заполнили, подписали и сдали эти листки, выяснилось, что на данном этапе (пока еще не имеются в виду реальные акции, а идет только выяснение спроса на них) можно заявлять и гораздо большее количество — до 750. Кое-кто из уже сдавших бланки попытался переписать свой запрос, но Гонзальез на это не соглашался, говоря обидевшимся, что «промашка несущественна», на конкретные итоги не повлияет. Может, он и сам так думал? Тем временем неразбериха продолжалась: здание большое, восемь этажей — ко всем корректива не дошла, и люди ориентировались на разные максимумы: одни на 100, другие на 750.

«У многих тогда остался нехороший осадок на душе от того, что их ввели в заблуждение, — вспоминает спецкор Татьяна Худякова. — При том, что особой веры в акции не было, заявлять протесты, ходить к главному редактору не стали. Больше откровенничали по углам».

Когда акции распределили, на это никак не отреагировали не только мировые, но и едва проклюнувшиеся отечественные биржи. Все акции значились в едином реестре, а сами владельцы о них долго не вспоминали. Но со временем, через полгода, как только акциям назначили цены чуть повыше первоначальных, об этих семи днях — с 13 по 19 ноября — пошли разговоры в том духе, что тогда была проявлена явная несправедливость по отношению к части коллектива. Еще через год-два, когда цена снова поднялась, «промашка» называлась уже чуть ли не сознательным просчетом. А когда весной 97-го года за известинские бумаги развернулась острейшая борьба и их стоимость взлетела до небес, туда же устремились и слухи — очень широко распространилось утверждение, что пять лет назад руководство газеты обмануло коллектив и разбогатело на этом обмане. Эта распухавшая в объеме история находила отражение и в столичной прессе. Не обошли ее и авторы упоминавшейся здесь книги «С журналистикой покончено. Забудьте». На 45-й странице они приводят следующий текст агентства «Стрингер»:

Печатая это сообщение, авторы книги (напомню: трое известинцев, в том числе двое из руководства газеты той поры) никак его не комментируют — выходит, что полностью соглашаются с ним. Жаль, серьезную оговорку все же надо было сделать…

Более объективный текст о тех событиях написан шариковой ручкой и в единственном экземпляре — он передо мною. Это толстая тетрадь в клеточку, на обложке которой печатными буквами выведено: «ЖУРНАЛ по приему заявок на участие в закрытой подписке на акции открытого акционерного общества «Редакция газеты “Известия”» (13.11.92–19.11.92). Москва, 1992 год». Мне показала его Светлана Соловьева, юрист нынешнего ОАО «Редакция газеты “Известия”», сдающего в аренду помещения на Пушкинской площади и с лета 2011 года не имеющего никакого отношения к изданию газеты «Известия».

Записи в журнале говорят о том, что на старте акционирования были равны права абсолютно всех — от главного редактора до курьера, всех сотрудников приложений «Неделя», «Закон» и всех пенсионеров «Известий». Список желающих выкупить акции составил 566 человек (около ста из них пенсионеры). На каждой из пятидесяти пяти заполненных страниц шесть граф: порядковый номер, ФИО заявителя, количество запрашиваемых акций, подпись заявителя, подпись регистратора и… снова заявителя. Сегодня непонятно, зачем каждому человеку понадобилось дублировать свою подпись, но тогда, видимо, был в этом какой-то резон. Заметен элементарный непрофессионализм в работе с документами и классическая халатность, отличавшие все наше делопроизводство. Как следует из обложки журнала, сбор заявок проводился с 13 по 19 ноября, но регистрация зафиксирована только с 16-го. Причем сначала идет 19 ноября и лишь потом — 16, 17, 18 — и снова 19-е. Судя по почеркам, было три регистратора. Похоже, что они делали свои записи на разных листах, а потом свели их в этом журнале. Первая мысль при виде такой неряшливости в хронологии: что-то здесь подозрительное, какая-то махинация. Но я осматриваю двойные подписи заявителей, они все подлинные (сужу по своей и множества коллег), и нехорошее подозрение исчезает.

Изучая журнал, я убедился в том, в чем не сомневался: в «промашке» комиссии по приватизации не было злого умысла. О его отсутствии говорит и результат акционирования, а это, прежде всего, цифры. Они и представляли для меня главный интерес, когда я остался наедине с журналом в комнате для переговоров, которую когда-то занимал, будучи заместителем главного редактора. Листаю его в одну — другую сторону, вглядываюсь в имена, числа, выделяю на разных страницах максимально разрешенную для подписки цифру 750 — и будто слышу состоявшийся в те давние ноябрьские дни наш короткий диалог с Голембиовским:

— Если не секрет, Игорь, что заявляешь? Максимум?

— Нет! — смеется Игорь. — Какой смысл?

— Ну, акции могут подорожать, их выгодно будет продать.

— Не заблуждайся. Кому они понадобятся? Может, возьму половину из того, что разрешено каждому.

Я не однажды вспоминал этот разговор, стараясь понять, о чем он мог свидетельствовать. О чисто житейском неверии, что может подвернуться удача? О сомнениях насчет нашего приобщения к капиталистическим реалиям? Или об отсутствии оптимистичного взгляда на экономическое будущее газеты? Я и сейчас задаю себе эти вопросы и по-прежнему не нахожу на них ответа.

— А ты, — спросил меня тогда Игорь, — сколько берешь?

Я ответил, что тоже еще не решил, так оно и было. Появившийся при подписке легкий азарт напомнил, как когда-то, в шестнадцать лет, в общежитии техникума, где учился, я сел вечером с дружками поиграть в карты на деньги, имея при себе 32 рубля. Встали из-за стола под утро, дружки мрачные, я счастлив — в кармане 432 рубля, три месячных стипендии. Днем мы не пошли на занятия, отсыпались. Вечером я уже с нетерпением ждал, когда снова возьмемся за карты. Тем же составом просидели всю ночь — из 432 р. у меня не осталось ни копейки. Тогда я и дал себе слово никогда не играть на деньги, держу его по сей день. В случае с акциями азарт был поменьше того, карточного, влияло не совсем устойчивое состояние домашнего кошелька. Платить надо ваучерами, а семья не очень поверила в их потенциал. Жена поменяла свой на что-то из галантереи, дочь на мороженое, тесть с тещей куда-то свои так уложили, что до сих пор их не нашли. Только десятилетний сын сказал, что он готов разделить со мной риски бизнеса. Но мне этой поддержки было мало, требовался еще какой-то толчок, необязательно финансовый. И он раздался в ближайший день, да не один, а сразу два — утром и вечером.