Чтение онлайн

— Седьмой зал, у информационных стендов, — сказала Катти. — Быстрее. Таг, лови платформу!

Людей было много. Люди шли по своим делам, люди озирались, зачарованно изучая сводчатые потолки, расписанные красочными фресками, скапливались у колонок терминалов, разбросанных по залу, они пришли сюда отдыхать и работать. Где-то играла едва слышная музыка, шуршали шаги, обрывки тихих разговоров сливались в легкий гомон.

Мы подъехали в седьмой зал на платформе, вместе с серьезным, молчаливым Наставником, явно спешившим по своим делам, и молодыми ребятами. Те, наверное, просто болтались по центру Родины, и на Наставника взирали с восторженной почтительностью. На нас, впрочем, тоже с уважением. Мы явно производили впечатление людей, пришедших сюда не зря.

Я тоже поглядывал вокруг, особенно на потолочные фрески. В общем-то, ничего интересного там не было — что-то вроде курса истории в картинках. От Каменной эры — и далее. Единственное, что я отметил для себя — подмеченное мной табу на прикосновения сохранялось и здесь. Только Наставники держали кого-то за руки, только они выносили раненных из пылающих зданий, наставляли детей и утешали стариков. Порой Наставники были молоды, порой — стары, а одежда их ничем не отличалась от одежды окружающих. Но что-то было в самой манере изображения, позволяющее безошибочно выделить Наставников среди других фигур. Какое-то благородство позы, мудрость в глазах, доверие, читающееся во взглядах окружающих.

А ведь сложно, наверное, разрисовывать купола потолков так, чтобы снизу изображение выглядело правильным и соразмерным. Линии должны быть нарочито искажены. Картина должна стать фальшивой и несоразмерной, чтобы издали напоминать правду…

Я потер лоб. Нет, что за гадости лезут в голову?

Особенно поразила меня фреска, занимающая весь потолок шестого зала. На ней был изображен бушующий океан, острые скалы, затянутое штормовыми тучами небо. На скалах стояли Наставник и маленький мальчик. Наставник одной рукой обнимал мальчика за плечи, другой указывал в море, где, расправив паруса, несся по волнам корабль. Могучие гребные колеса наполовину высовывались из воды, на мачтах пылали огни. Наверное, относившаяся к Морской Эре картина должна была означать мудрость Наставника, указующего подопечному на красоту бури, на отвагу матросов, схватившихся со стихией… а может быть, на их преступное легкомыслие. Курс корабля не оставлял сомнений, что через минуту он врежется в скалы.

Но у меня возникла неприятная мысль, что после крушения Наставник и мальчик спустятся со скал, и примутся растаскивать уцелевшие корабельные грузы…

Я опустил голову.

Беда…

Личность — это не только уникальный генотип, набор знаний и система речевой коммуникации. Главное — отношение к окружающему, набор реакций, который формируется на протяжении всей жизни. И тут, наверное, наиболее важна последовательность, с которой оцениваются явления окружающего мира. Что-то должно закладываться в некритичном, бессознательном детском возрасте, становиться аксиомой, не требующей доказательств и не вызывающей сомнений. Иначе — беда.

Я утратил именно аксиомы. Социальные нормы, не поддающиеся разъяснению. И теперь вернуть их обратно почти невозможно. Остается лишь притворяться.

— Никки!

Вслед за Тагом и Катти я спрыгнул с платформы. Седьмой зал был, вероятно, в середине постамента. А постамент, я не сомневался, находится в центре материка. И столб голубого света, бьющий из пола в купол, пронзающий его, уходящий ввысь, был осью, вокруг которой крутится вся жизнь Родины.

Здесь оказалось куда меньше людей. Не положено, наверное, слоняться без дела в этом месте. У столба холодного голубого огня стояли две фигурки — я узнал Наставника Пера и Гана.

— Мы не опоздали, Наставник? — крикнула Катти. Вместо ответа тот взмахнул рукой: «Подходите!».

От голубого свечения шел холод. Мне становилось все более неуютно и страшно. Даже Катти и Таг нервничали, хоть и не им предстояло отчитываться перед Мировым Советом…

— Вовремя, — обронил Наставник, когда мы приблизились. — Здравствуйте, ребята. Здравствуй, Катти…

Гаг подмигнул мне, я неловко кивнул в ответ.

— Хорошо выглядишь, Ник, — похвалил меня учитель. — Катти, ты помогала ему одеться?

— Да, Наставник.

— Замечательно. Я начинаю думать, что ты могла бы справиться с профессией модельера. Мне казалось, что ты обязательно используешь ненужные аксессуары — галстук, бант, что-либо подобное…

Катти опустила глаза.

— Я использовала белый бант, Наставник. Ник сам его снял.

— Значит, я прав, — просто сказал Пер. — Что ж, Никки, мальчик мой, идем? Нехорошо заставлять Совет ждать. Но если ты волнуешься…

— Нет, я готов.

— Дай руку.

Я позволил ему взять мою ладонь. Наставник, ты думаешь, что это касание наполнит меня уверенностью и прогонит страх? Ты ошибаешься, я слишком серьезно болен. Я не вижу беды в невербальной коммуникации и не испытываю от нее восторга.

Хоть я и Ник, но я уже чужой.

Взявшись за руки мы вошли в столб голубого света.

Мне казалось, что это будет какой-то аналог лифта, и мы начнем подниматься вверх. Может быть на платформе, а то и просто в силовом поле.

Но голубое свечение лишь обозначало зону мгновенного перемещения. Большую и роскошную кабину. Команды здесь отдавал Наставник, я даже не слышал управляющей системы.

Свет вокруг нас померк, сжался, размытые очертания седьмого зала, лица Катти и ребят исчезли. Теперь казалось, что мы стоим во тьме — так ярко и празднично сиял мир вне зоны перемещения.

Ведомый Наставником за руку я вышел в зал заседаний Мирового Совета.

Стены не имели очертаний. Точнее они были слишком прихотливые, чтобы понять их форму. Я скорее почувствовал, чем догадался — зал Мирового Совета расположен в голове статуи «аллегорического Наставника». Мозаичный пол проходил где-то на уровне подбородка. Ну да… вот эта чудовищная вмятина — его нос, этот выступ — полуоткрытый рот, ребристый купол потолка — волосы. Фигура была прозрачна лишь изнутри, но и свет Матушки каким-то образом заливал помещение.

Я почему-то вспомнил баню.

Правда сама обстановка скорее напоминала ресторан. Сотня столиков, за которыми сидели люди, в большинстве своем — Наставники. Некоторые ели, некоторые просто беседовали за флягой вина или чашечкой дымящегося кофе. Отдельные группы оживленно спорили.

Здесь решаются судьбы Родины?

Как зачарованный я шел за Пером. Невольно задерживал взгляд на самых живописных фигурах — вытянувшемся на диванчике длинноносым, темнолицым, узколобым, с могучими надбровьями человеке, лениво разговаривающим с присевшим перед ним на корточки… Маленьким Другом! Инопланетянин то ли успокаивал человека, то ли соглашался с его словами, робко поглаживал серой лапкой рукав его куртки, заглядывал в запавшие глаза. Кажется, ему было не по себе в этом зале, он то и дело опускал мордочку в дыхательную маску, болтающуюся на груди.

А вон Гибкий Друг — свернувшийся узлом на кресле, выставивший на стол огрызок тела. Покачивающаяся сизая труба напоминала обрубленную шею. Хохочущий толстяк, сидящий рядом, то и дело поворачивался к Гибкому Другу и что-то говорил…

Нельзя так думать! Неправильно испытывать к Друзьям насмешливые или неприязненные чувства!

Мы подошли к столику, за которым сидели двое людей. Широкоплечий рослый мужчина с распущенными волосами и старая женщина, с такой же как у Катти прической-щетинкой. Просто, неярко одетые, с доброжелательной улыбкой поглядывающие на нас.