Чтение онлайн

Я родился в Одессе в 1921 году, даже неудобно, как давно это было. Я родился в семье врача. В Одессе говорили, что мой отец – один из лучших хирургов. У нас была музыкальная семья. Я родился на улице, которая называется Малая Арнаутская. Эту улицу знают во всем мире. Там жили разные люди, даже жулики. У моего отца и матери никогда не было отдельной квартиры. Мы занимали две комнаты в четырехкомнатной квартире. Я жил в атмосфере музыки, отец играл на рояле. Когда мне исполнилось пять лет, я сам написал пьесу «Осень». Очень грустная музыка. Я до сих пор не понимаю, как пацаненок пяти лет мог написать такую грустную музыку. Не знаю почему. Были размышления, были трудности. Вы не представляете себе, как трудно жила страна. Не Москва, не Киев, а мы в Одессе трудно жили. Продукты стоили дорого, а самих продуктов было мало. В 1930-е годы на Украине был голод. Отец работал главным врачом в санатории. Папа приносил с работы завернутые в газетную бумагу кусочки бутербродов. Это нам помогало выжить. Трудно было, лучше не вспоминать этого.

Одесская средняя специальная школа имени Столярского. Я окончил эту школу как композитор, пианист. Там растили одесских вундеркиндов. Я там занимался, играл на рояле. Одесса – музыкальный город.

В Одессе такая традиция: когда мне исполнилось пять лет, мама взяла меня за ручку и отвела к знаменитому педагогу по скрипке Петру Соломоновичу Столярскому, чтобы он определил, есть ли у меня слух. Он заставил меня повторять ноты, петь, хлопать, потом сказал: «Мадам Фельцман, с вашим сыном я буду с удовольствием заниматься». Мне купили скрипку, и я начал заниматься с педагогом. Прошло две недели, и я сказал Столярскому: «Профессор, я не хочу у вас учиться». Он: «Я что плохо тебя учу?» – «Я не хочу стоять, хочу сидеть». После этого он сказал моей маме: «Если ваш мальчик говорит, что хочет сидеть, отведите его играть на рояле».

Я ходил еще и в обычную школу, но занимался там не лучше всех. Педагоги на это смотрели сквозь пальцы, они говорили: «У него главное в жизни – музыка. Не требуйте от него отлично по математике, по химии, по физике. Он будет большим музыкантом».

Я окончил школу, не сдав ни одного экзамена.

Одесский театр оперы и балета известен во всем мире. Это копия Венского театра. Можно еще поспорить, какой театр лучше. И до революции, и после революции сюда приезжали самые знаменитые певцы. Не в каждой столице сегодня есть такой театр, как Одесский оперный. На крыше скульптуры, не хуже чем в Большом театре. Меня там все знали. «Вот идет рыжий талантливый парень». Меня пускали во все театры бесплатно.

Игрушками я не занимался. Напротив нашего дома была мощеная улица, по которой не ездили грузовики, и там я с мальчишками с большим удовольствием играл в футбол. Я почему-то выбрал быть вратарем. В школе тоже играли в футбол тряпичным мячом. Из тряпок делали твердый мяч и били по нему. Я становился в ворота. Все говорили: «Без рыжего мы проиграем, становись на ворота».

Еще я увлекался морем. Я прекрасно плавал. Я уплывал в море так далеко, что меня не было видно, даже родители волновались. Потом мне дали какой-то юношеский разряд, я прыгал с вышки. С морем я в полном согласии. Сейчас у меня солидный возраст, но, если бы я сейчас, не дай бог, оказался в море, я бы выплыл.

В Одессе все красиво, и все связано с моей жизнью. Но если говорить о романтике, уже где-то в 5–6-м классе у меня появились девочки. Мы гуляли по Приморскому бульвару. Мы гуляли по Пушкинской, где знаменитые платаны, которые соединяются над головами. Там были маленькие скверы, были знаменитые скамейки, на которых мы сидели. Потом кончилась война, и всю Одессу перестроили, а одна скамейка стоит на том же месте. Я был влюбчивым мальчиком, но романы были безобидные. Девочки меня провожали, я их провожал. Я для них был кумиром: садился за рояль и играл свою музыку.

Кстати, мою первую настоящую песню «Теплоход» спел Утесов. Я ему сыграл и говорю: «Я вам написал песню, но она, по-моему, никуда не годится». Он сказал: «Эту песню через две недели ты услышишь по всем радиостанциям». Так оно и случилось. Мы дружили с Утесовым до последних дней его жизни.

Однажды Шостаковичу сказали: «В Одессе есть вундеркинд, он в шесть лет пишет свою музыку и хотел бы вам поиграть ее». Шостакович был феноменальным человеком, он ответил: «Я могу сам прийти к нему в гости. Хочу послушать, что он пишет». Он пришел к нам, и я ему играл пьесы. Шостакович сказал: «Ты будешь композитором, и ни в какой другой институт тебе поступать не нужно. Кончай школу Столярского, потом поступишь в консерваторию».

Когда я с отличием окончил школу, отец сказал мне: «Давай вдвоем поедем в Ленинград к Шостаковичу, он же говорил, что ты должен быть композитором. Пусть он тебя послушает». Тайком мой отец надеялся, что я все-таки буду доктором, в семье врача шла такая традиция. Я поиграл Шостаковичу свои произведения, и он сказал: «Ваш сын будет большим композитором. А поскольку он будет большим композитором, ему надо сразу жить не в Ленинграде, а в Москве. Я сейчас позвоню своему другу Виссариону Яковлевичу Шабалину и скажу, что вы едете к нему. Он послушает Оскара, и я надеюсь, что все будет в порядке!»

Мы поездом приехали в Москву. Я поиграл Шабалину произведения, он сказал: «Беру тебя в свой класс, будешь заниматься». Я сразу стал начинающим композитором. На втором курсе мне дали Сталинскую стипендию. Тогда Сталин установил стипендии знаменитым студентам. Мне единственному такую дали. Хочу объяснить: Сталинская стипендия была 500 рублей. Я начал выступать в концертах, и мне нужны были туфли. Туфли на Арбате стоили 60 рублей. А я получал каждый месяц 500. Я снимал комнату, хорошо питался, был вполне прилично одет. Так я вошел в музыкальную жизнь Москвы.

Город Смоленск, город-герой. Это 400 километров от Москвы. Я не был в Смоленске шестнадцать лет. Смоленск – кровавое место, потому что все, кто шли на Россию с запада, да и с востока – и орда, и немцы, и шведы, и поляки, и французы, – все шли через Смоленск. Они все уничтожали – культуру, людей, и все возрождалось заново. По тому количеству храмов, которые находятся в Смоленске, можно себе представить, что 1000 лет назад это был крупный центр, в котором смешались многие культуры – и немецкая, и польская, и французская. Там и мечети были, и синагоги. А еще есть храм Петра и Павла, и в нем был роддом. Однажды мне мама сказала: «Вот в этом храме я тебя родила». Он построен в 1095 году и стоит до сих пор.