Чтение онлайн

Я проходила мимо театра и думала: «Неужели когда-нибудь откроется дверь, и я выйду, как артистка, а меня встречают?..» Я никогда не верила, что стану известной, смогу выйти на сцену и перед людьми что-то изображать. Кем я хотела стать? И врачом, и учителем. Мне нравилось все. Меня влекло и на сцену, я понимала, что есть во мне то, что я могла бы показать. Я вставала, надевала мамино платье – очень красивый крой, просто французское платье. И пела перед трюмо. Пришло время – надумала ехать поступать.

«Куда она поедет? Какая она артистка?» – такая у меня была характеристика и напутствие родственников. Я села в плацкартный вагон, на верхнюю боковую полку. Мать со мной поехала, уверенная в том, что меня никуда не примут. Был август. Она прекрасно знала как педагог, что все вступительные экзамены позади. Мы приехали в Питер и пошли пешком, она не признавала транспорта. Я была одета королевной. Но натерла ноги босоножками. Пошли на Моховую. Нас там послали, естественно. И от Моховой мы добрели до Матвеева переулка. Вхожу я и вижу коридор, витражи на потолке. Это был 1967 год. Навстречу нам идут два человека: старший педагог по вокалу и старший концертмейстер музыкального заведения. Жарко, мы стоим с мамой потные, мокрые: «Здравствуйте!» Они расплылись в улыбке от маминого говора. Я спела песню «Подставляйте ладони». Они: «Такая хорошая девочка, а у нас недобор». Пошли они, посовещались, и взяли меня на первый курс без экзаменов.

Я родился в Курске. Мама и папа были инженеры-строители. Папа был талантливым человеком, но при этом очень рассеянным. Он мог выйти осенью на улицу, забыв надеть брюки. У него под пальто иногда были только подштанники. А мама была женщина боевая, напористая. До пяти лет я маму звал по имени, а бабушку – мамой. Родители работали, а меня часто оставляли с бабушкой, иногда даже с прабабушкой, которая приходила пешком из деревни за семь километров. Я до сих пор помню ее гречишный суп. Она варила гречку, лук, чуть-чуть картошки. И это было так вкусно, что я до сих пор помню, но никак не могу повторить. Прабабушка Полина, которая умерла почти в 100 лет, ходила пешком из деревни в город с двумя мешками через плечо, читала без очков и рассказывала мне истории про 1905 год. У нее было два брата. Один был на фабрике и бастовал, а другой служил в полиции и забирал бастующих. Так случайно получилось. Старший брат приходил домой и кричал на младшего: «Как ты можешь? Уходи отсюда, подлец!» И бил по зубам. А потом старший брат в форме, с шашкой – он был урядником – тащил младшего в участок за его политические взгляды и убеждения.

Юность отца прошла в немецком плену. Их угнали с Украины. Сестру они прятали, закапывали в ботве, в гнилой картошке, чтобы ее не изнасиловали. А как голодно им было! Я однажды ночью увидел, как он встает и столовой ложкой ест сахар прямо из сахарницы. А мама с братом жила в деревне. Их отдали родне, потому что дедушка ушел на войну и потом не вернулся. И они жили у родни. Там было восемь своих детей, надо всех кормить. Их с братишкой посылали на поля собирать кизяки, коровьи лепешки. Холодно, падает снег, они босиком, плачут. Но должны принести мешок. Бабка ставила на стол чугунок картошки. Кто успел, тот и съел. А кто не успел – так ложись.

Я родился на юге России, эти места знамениты соловьями, яблоками, железной рудой. Наш провинциальный городок сплошь состоял из деревянных купеческо-мещанских домиков, одноэтажных, двухэтажных, которых сейчас совсем не осталось.

Курск стоит на холмах. Мы с них катались зимой на лыжах, летом на велосипедах. Мое детство проходило в прекрасных условиях – во дворе целая футбольная команда, даже две. Лет в двенадцать мы переехали на центральную улицу, в первый девятиэтажный дом в городе. Где-то к зиме мои друзья решили меня испытать. Они вызвали меня поздно вечером на улицу, я вышел, ничего не подозревая, и вдруг меня стали бить впятером. Причем, что называется, ничего личного. Это была такая проверка на вшивость. Мне было очень обидно. Я с ними неделю не разговаривал. Но поскольку у нас была одна футбольная команда, а я хорошо играл в футбол, они дали мне понять, что без меня – никак. Когда по весне резали тополя, весь город был усыпан ветками, из которых мы делали шпаги. Тогда шли «Три мушкетера». Это было очень романтическое время.

Я учился в физико-математической школе. У меня были сложные отношения с классной руководительницей. В то время я уже снимался в кино. Меня случайно поймали в Москве в метро, и я снялся в фильме «Юнга Северного флота». Когда я попал в кино, мне это показалось тем местом, куда действительно стоило попасть. В 14 лет я стал сниматься, полтора года провел вне семьи, и родители вдруг решили приехать на мои съемки в Севастополь. Я иду с сигаретой, и вдруг – мама с папой. Я: «Здравствуй, мама!» Она вместо «Здравствуй» сказала: «Сынок, ты куришь?»

Когда я снялся в кино, у меня появилась масса поклонниц. Телефон звонил без остановки. Он был очень простой: 222-33. Это было самое тяжелое время. Моя мама сходила с ума. Она приходила на обед, и телефон звонил все время. Она довольно резко посылала, потому что там или молчали, или: «А Игоря можно?» Эти девушки говорили своим молодым людям, что наша звезда местного разлива так зазналась, что ни с кем не хочет разговаривать. И после уроков меня стали приходить бить. Каждый день. Я пошел заниматься боксом, потому что мне надо было каждый день драться.

Мы брали музыкальные инструменты: гитары, усилители, барабаны. И шли на наши знаменитые камни. Это было место, куда приходили музыканты, там устраивали концерты. У нас была к ним бешеная тяга, мы сами шили штаны вот такой ширины, мы приталивали рубашки, чтобы они были по фигуре. Мы отращивали волосы, при этом в школе зачесывая их так, чтобы все это выглядело пристойно. Мы пили плодово-ягодное вино за 87 копеек. Называлось оно «Волжское». Бутылочка типа пивной с козырьком, как у водки, желтого цвета или зеленого. Иногда мы напивались до поросячьего визга.

У нас был ключ на чердак нашего дома, на крыше мы любили гулять, потому что тогда нас никто не видел, и мы были выше всего города. Мы могли голышом загорать, иногда на улицу кидали бомбочки. Это единственное, что меня связывало с химией, – мы делали их из пластилина, а внутрь клали фосфор, бертолетову соль. Взрыв не сильный, но от него оставалось большое черное пятно на мостовой.

Я хотел жениться в 15 лет. Меня не пустила мама. Я ей за это потом был очень благодарен. Взрослые лучше знают и понимают, что нам нужно в жизни. В 15 лет жениться не надо, но я хотел. Мне казалось, что это навсегда.

Я в те времена не был театралом. В Москве меня не приняли никуда. Там все абитуриенты поступают в Щукинское, в Щепкинское, в ГИТИС, во ВГИК. И я поступал везде и проходил, но в итоге меня никуда не приняли. Декан со слезами мне говорила: «Вы должны учиться, это несправедливо! Езжайте быстрее в Ленинград!» И мы с ребятами побежали на поезд, перескакивая железнодорожные пути. А надо было спрыгнуть, пробежать, влезть на другую платформу, опять спрыгнуть, опять влезть. И на полутоварном поезде с деревянными скамейками мы приехали в Питер. У меня были белые штаны и джинсовая куртка моего московского друга. Когда я утром прибыл в Питер, я вдруг увидел себя. Весь грязный! Я прошел консультацию и первый тур. Думаю: «Теперь я свободен!» Прямо на мраморной лестнице стояли диваны, откидные креслица, как в театре. Я сел и задремал. Меня будит солнце в глаза, уже закатное. «Фамилия как?» – «Скляр!» – «Бегом, там последняя десятка!»