Чтение онлайн

Я родилась в Москве, в Грохольском переулке, в стареньком доме. В нашем переулке все дома были с печкой. Только у нас было паровое отопление, что вызывало зависть у всех окружающих. Мы просыпались по утрам от звука пилы: за окном был сарай, в котором все хранили дрова. И все лето их пилили. Это мой самый первый звук детства. Первое обозначение весны – во дворе появлялся дядя Жора, который всем перетягивал матрасы. Если выносили матрасы и дядя Жора подтягивал пружины и натягивал полосатый материал – значит, наступила весна. Там еще была баня. Я до сих пор не очень люблю мыться. Когда было холодно, я должна была брать большущий таз с мочалками, полотенцами и идти занимать очередь в баню. А потом приходила вся моя семья.

Мама родилась в Москве. Она была совсем юной девочкой, когда началась война. А отец родился на Украине, и всех его родственников фашисты закопали в братскую могилу. Папа в то время работал в летном отряде в Паневежисе. Он готовил самолеты к вылету. Когда окончилась война, он приехал в Москву и поступил в Академию Жуковского. Встретил маму, они поженились, появилась я, а через четыре года – мой брат Валера. Отец мой еврей, а в то время это было очень тяжело. Его довольно быстро выгнали из академии. Он работал в школе, преподавал военное дело и труд. Жил очень нелегко, и в 59 лет его не стало. А моя мама жила долго, ее не стало в 2007 году. Она тоже работала в школе. В принципе моя семья была совершенно простая. У дедушки и у бабушки было много сестер и братьев. Но во всем огромном роду я первая получила высшее образование. Все были просто ремесленниками, крестьянами. Папа очень гордился, что я поступила в институт, несмотря на жуткую характеристику. Очень много мне дала бабушка: она заставляла меня читать книжки, выписывать неизвестные по смыслу слова. Я совсем маленькая читала «Героя нашего времени» и выписывала: «кавалькада», «протежировать». А потом бабушка за мной читала и спрашивала значение слов. Если я его не знала, то получала устойчивый подзатыльник. Зато теперь я знаю, как что называется.

Во втором классе мы ставили детскую сказку «Мудрец и ученик». Я играла китайского мальчика. Бабушка с дедушкой целый вечер делали мне гофрированную шляпу из обоев. Мудреца играла отличница, а я, двоечница, была китайцем. Мудрец мне говорил: «Задай мне какой-нибудь вопрос, на который я не могу ответить». Я спрашивала: «Сколько звезд на небе?» Мудрец: «Ты спроси что-нибудь поближе». Тогда я хитро улыбалась и спрашивала: «Сколько волос в ваших бровях?» Это была моя первая роль.

А уже с третьего класса все воспоминания связаны только с любовью. Третий класс, пьеса «Три поросенка». Я Ниф-Ниф, а Наф-Наф, конечно, тот, кому я поклоняюсь. Я плохо училась, все время на мальчиков смотрела. А уже постарше, класса с шестого, была серьезная любовь, с чувствами, с песнями. Я не представляла, что потом страна будет петь мои песни. Но школа уже тогда их пела. Я быстро сочиняла. Появилось албанское танго – у меня сразу песня на эту музыку. Меня признали к восьмому классу. По всей школе вешали огромные плакаты «Рубальская Лариса – известная актриса». Стихи у меня не рождались. Просто песни по случаю. «Сегодня событие? Пожалуйста – песня».

Мне очень хотелось, чтобы Слава Байков – моя школьная любовь, пришел ко мне на день рождения. Мама с папой, бабушка с дедушкой расстарались, все приготовили, и я пригласила весь класс. Я боялась, что, если кого-нибудь не приглашу, Байков из-за этого не придет. А уж весь класс придет обязательно. И вот наступил ответственный момент, все на столе – торт, лимонад, шпроты, мандарины. Звонок в дверь. Я открываю: подарок. Всем известная хохма – такой огромный подарок, но в газетах, не в бумажке с бантиком. Я раскручиваю, раскручиваю и там – такая маленькая записка: «Если ты, Рубала, не заткнешь хлебало, мы его заткнем молотком. Байков». Никто не пришел. Он всех подговорил. Такая была обструкция.

А однажды этот Славка Байков решил ответить мне взаимностью и пригласил погулять. Я нарядилась, бабушка накрахмалила мне красивую пышную юбку. Он посадил меня в лодку и привез к фонтану «Золотой колос». А там специально подставил под струю воды. Я вся намокла, крахмальная юбка прилипла к ногам. Славка причалил к берегу и убежал. А я, такая липкая, возвращалась домой.

Мы дружили вчетвером – Нинка, Надька, Наташка и я. Я одна их подвела – они все были на «Н». Нас называли «зебра». В моде тогда была философия про черно-белую жизнь. Все так и говорили: «Зебра пришла?» Значит: мы вчетвером пришли, или нет? Нинка была самая умная, прилежная. У нее папа инженер, брат инженер. Ее папа говорил: «Я – Куликов – инженер, и дети мои будут инженерами». Я не знала, кем я буду, любила, страдала и училась по возможности. Нинка сидела со мной за одной партой и помогала мне. Если бы не она, я бы, наверно, аттестата не получила. Мне до сих пор снится, что я не могу закончить школу. У меня есть три страшных сна: не закончила школу, не могу получить диплом в институте и не могу выйти замуж. Время от времени все эти сны снятся мне по очереди.

Были еще две подружки. Самая близкая моей душе – Надька. Мы жили в одном дворе. Утро начиналось с того, что я подходила к ее окну и кричала: «Надя!» Все высовывались, говорили: «Чего ты орешь по утрам?» – «Нам в школу». – «Спит твоя Надька». Так сложилась жизнь, что я потеряла ее из виду. И четвертую подружку – Наташу – тоже потеряла. Говорили, что стала она челноком, на рынке работает. А вот с Нинкой мы сохранили отношения, хотя я должна была поссориться с ней первой. Она у меня уводила всех кавалеров: целовалась со всеми. Вроде – она такая, а я – не такая. У нее был зелененький сарафан и розовая кофта. Я тогда думала, что это самое красивое сочетание на свете. Я приходила на вечер в маминых кофтах, разукрашенная в пух и прах. А Нинка в своем сарафане и розовой кофте танцевала со всеми, с кем я мечтала танцевать.

А однажды в моей жизни появился высокий, красивый физик-лирик. Мы с ним должны были ехать к подружке Нинке на Новый год. Договорились встретиться в метро у первого вагона. Руки были заняты авоськами: консервы, фрукты, овощи, банки с приготовленными салатами. Нинка волнуется, ждет. Я стою у первого вагона. Одиннадцать, полдвенадцатого, без десяти двенадцать, двенадцать. Он не пришел. Остановился поезд. Вышли машинист и помощник машиниста и говорят: «Что стоите?» – «Парень не пришел». – «А что в сумках?» – «Еда». – «Так давайте Новый год встречать!» Мы разложили все, что было. Правда, за шампанское я в тот вечер не отвечала, у меня была только еда. Поэтому пришлось праздновать без выпивки. Зато мы хорошо поели и встретили Новый год.

У меня есть брат, который моложе меня на четыре года. Я люблю его, но в детстве он был по отношению ко мне совершенным предателем. Меня не очень любили, называли «показулька». Вроде, я из себя хочу что-то изобразить. Может, я не была совсем обычной, такой как все, но мой брат Валера меня предавал. Он «дружил» против меня. У нас было старое бомбоубежище. Если забраться наверх, то через забор театра «Перекоп» можно было смотреть трофейные фильмы. Мы, например, смотрели «Тарзана» 150 раз. Стояли и бесплатно смотрели, пока домой не позовут. И вот в этом бомбоубежище ребята организовали штаб, назвали «ДПШ». Я прямо умирала, так хотела узнать, что это значит. Я Валерке – он маленький был – выворачивала руки, ногой на него наступала: «Говори!» Он как партизан молчал. Потом оказалось – «Детская подземная школа». Надо было так мучиться из-за этого.

Спорт для меня был на противоположном конце мироздания. Если я руку подняла – считайте, это уже мировой рекорд. Физкультуру я по возможности пропускала. Правда, я ходила на каток в Парке культуры. Но не для того, чтобы оздоровляться, а потому что там были мальчики. Я покупала конфеты «Клубника со сливками», плевала на эти «ягоды», наводила румянец, увеличивала формы (я была девочка субтильная) – напихивала ватку куда следует, чтобы казаться более привлекательной. И была у меня синяя беретка. Я скользила по льду и падала прямо перед тем, кто мне нравился. Он меня поднимал и дальше катался со мной в паре. Это уже было начало романа.