Чтение онлайн

У нас на Большой Спасской был ломбард. Туда сдавали колечки, шубы, шапки – и на эту ссуду люди жили. Но вечерами ломбард затихал. А где-то к четырем часам утра люди приходили занимать очередь. Но до четырех там никого не было. И лавочки стояли. Эти лавочки были затемнены, и оттуда было видно все, что происходит на улице. А с улицы ни за что не разглядишь, что мы там делали. Тогда мне казалось, что мы самые грешные девчонки на свете. Но сейчас я вижу: мы были ангелы и с ангелами же общались. Мои первые поцелуи, первые анатомические упражнения были именно там.

В Ботанический сад я ходила и смотрела, как с богатенькими детьми гуляют немки. У нас в семье не было такой возможности. С тех пор во мне живет «вопрекизм». Я знала, что мне нужно пробиваться самой. Что меня никто не будет учить делать реверансы и говорить на иностранном языке. У меня очень большая пробивная сила. Я не люблю никого расталкивать. Но меня тоже не потолкаешь, я все могу.

Я была очень активная пионерка, даже сочинила стихотворение «Пламенное сердце». Я очень усердно собирала металлолом, тащила больше, чем могла. И макулатуру собирала. Была большая активистка. Обязательно ездила в пионерский лагерь. Там я участвовала в художественной самодеятельности, была конферансье, танцевала танец «Топотушки», «Татарочка», «Яблочко», читала стихотворения и еще участвовала в общих номерах. Я была главная артистка. Вот комсомольское сознание не затронуло моего сердца. А пионеркой я была горячей.

После школы мне дали плохую характеристику: средние умственные способности, занималась нерегулярно и с трудом окончила школу. Мама пошла к директору, и он приписал: хороший товарищ и активный участник художественной самодеятельности. Получив по окончании школы такую характеристику, я пошла работать машинисткой в литературный институт, затем – в редакцию журнала «Смена». Я не думала, что когда-нибудь сама буду писать, но печатала стихи других людей. И видела настоящих поэтов. А потом пошла учиться в педагогический, потому что у нас во дворе жила женщина, которая работала в приемной комиссии, и мама к ней сходила: «Помоги моей, она так плохо учится. Но надо же, чтобы человек кем-то стал!» Она помогла мне: узнала, какая будет тема сочинения – «Мой Пушкин». Ну, я и написала сочинение.

В институте я училась хорошо, без всяких проблем. А потом пошла работать в школу. Мне дали пятый класс, мы изучали сказку «Морозко». Я их научила, что отрицательный герой – мачеха, а положительный – собака. Пришла комиссия из РОНО и услышала, что весь 5 «А» класс лаял. Меня отстранили от преподавания, предложили работать старшей вожатой: выдавать горны и барабаны. Но мне этого совсем не хотелось. Я плакала: какая же я никчемная! Однажды мама читала газету и увидела объявление: набор на курсы японского языка. Мама покрутила у виска: «Ты чудная у нас, пойди, поучись». Я пошла и тридцать лет проработала хорошей переводчицей японского языка.

Мое детство прошло в деревне. Мать родила меня на хуторе, где было пять домов. Роды принимал ветеринар. Когда спрашивают, почему я так люблю животных – это, наверное, на генном уровне. Маме на печке приспичило рожать, а папаша выпивши был. Метель, 13 декабря. Куда поедешь? Вызвали ветеринара. Так я появилась на свет.

Когда я подросла, меня было не с кем оставлять. Я пошла в школу к своей же маме: она была учительница начальных классов. Мы ходили в школу за два километра. Иду – такой маленький клоп, полные валенки снега, плачу. И мама своим поставленным голосом начинает читать «Мцыри», это врезалось в память на всю жизнь. У нас была общая колхозная обязанность: маме вменялось за трудодни убирать свеклу, морковку, капусту. Бедная мама! Кипа тетрадей из школы – их надо проверять, вода из крана не льется, двое детей – я и брат. Отец мой. Надо и постирать, и приготовить, и накормить семью. Я думаю, что ей очень доставалось. Я приезжаю и говорю: «Я летела девять часов, я устала. Я работала». – «Какая работа? Я за буряком нагнулась – это работа, а у тебя что за работа – вышла, спела, аплодируют – еще и деньги платят!» У меня не было с мамой взаимопонимания. Но я тоже знаю, что такое работа.

Все праздники всем селом проводили вместе. Огромный стол, кто капусту квашеную принес, кто наварил холодца, хлеб пекли сами. Все выставляли и потом пели дурными голосами. Это были колосистые золотые поля, по которым я бегала к тетке в другую деревню, раскинув руки. Была такая песня: «Гляжу в озера синие». Эту песню я орала на все поле. Вот это было мое детство. Помню какие-то обрывки: как мать послала меня помочь соседке собрать абрикосы. Она же уже старенькая, больная, как она полезет на дерево? Мы собрали эти абрикосы, и соседка затащила меня продавать их. Стою, трескаю эти абрикосы, мать меня как увидела – дала мне по шее. А я причем? Меня послали помогать – я и пошла помогать.

У меня были очень длинные волосы, и я варьировала прически. Как-то я завязала хвост сбоку, и меня выгнали с урока. Сказали: «Пойди причешись по-человечески». Сейчас бы так какой-нибудь девочке сказали, был бы конфликт с родителями.

В школу я пошла в пять лет, но до этого надо было как-то документы оформить. Я была вообще без имени. Мать звала меня то Сюся, то Муся, то Кузя. Отец выпил. Любое дело начиналось с этого – как у всех нормальных людей: кому-то требуется перекурить, кому-то рюмочку выпить. А потом уже можно думать. Папаша выпил нормально. У них с мамой произошел конфликт: «Что ж ты делаешь, тебе же ребенка надо идти записывать, там же люди сидят!» – «Я пойду один!» – «Нет, ты назовешь не так! Я тебе сказала: Рая или Зоя». Он пошел в сельсовет и думает: «Идет это маленькое существо со мной рядом. Сколько ей в жизни еще пахать и работать». Я родилась 13 декабря 1950 года. А он записал: 13 января 1948 года. Прибавил мне пару лет, чтобы я пораньше пошла на пенсию. Чтобы хоть что-нибудь досталось от государства. Мать его потом пытала, как назвал. Он сказал: «Людмила». Мать его не стала ругать. Ей понравилось это имя. Почему-то ей хотелось, чтоб я была Рая или Зоя, чтоб я вышла замуж за военного и была врачихой – это удовлетворило бы все ее жизненные амбиции. Она мне потом сказала, что Людмила – хорошее имя, не украинское, правда, но – ладно…

Мой старший брат, к сожалению, ушел из жизни уже давно. У нас с ним были очень близкие отношения. До определенного возраста спали вместе. Какое там постельное белье? Мать нам шила пододеяльнички, простыни: дети – это святое. На зиму резали кабанчика – и мы с братом бились в истерике, когда этого несчастного кабанчика резали. Мы же с ним общались, мы же его растили, поили. Это были мои первые трагедии. Лежим с братом, заснуть не можем, то ссоримся, то миримся, то хихикаем. Вздумали делать операцию коту. Взяли несчастного кота, надели белые тряпки – решили, что мы зубные врачи. Взяли плоскогубцы, решили вырвать коту зубы. Слава богу, кот убежал, ничего у нас не вышло, но было большое желание поработать врачами. Мы пили шипучку: уксус, сода и сахар. Спали бы порознь, быстро бы заснули. А так – болтаем до полночи. Есть хочется. А мать в макитре делала колбаску и заливала нутряным жиром. Он застывает, и нужно его молотком и отверткой выбивать, чтобы достать кусочек колбаски. Мы умудрялись ее достать. Матери стоило большого труда следить за постельным бельем – где его зимой в кадке стирать? А мы под этим чистым бельем наворачивали жирную колбасу: вдруг мать зайдет?

У нас были замечательные праздники. Может быть, оттого, что людям больше негде было душу отвести. Отмечали все наши государственные праздники. Новый год меньше помню, игрушек не было, елочку посыпали дождичком. А самые пафосные – 1 Мая, 7 Ноября – демонстрации, репродуктор громко орет, мы идем всей семьей, со всеми здороваемся. Выходил наш председатель сельсовета и говорил речи. А утром дома всегда был банкет. Однажды брат увидел на столе блюдечко, выпил из него, а это – бензин. Мать чистила отцу брюки. Отравился несчастный ребенок, испортил весь праздник.

Отца перевели в Кривой Рог, и мы переехали в общежитие. У меня в голове такие мелочи – вроде, дурацкие, но вся жизнь из них состоит. Надо было ноги помыть, и я подняла ножку в раковину. Я то открывала кран, то закрывала, думала: как вода-то льется? Я этого никогда не видела. Я до сегодняшнего дня не понимаю, как человек может включить воду и пойти разговаривать по телефону – для меня это нонсенс. Меня поразил белый кафель, вода, льющаяся из крана.

Борька, моя первая любовь. У нас с ним была разница в возрасте, и в школе девчонки были значительно красивее меня. Как-то мы с ним поехали в пионерский лагерь и разговорились. Это была и первая любовь, и первая дружба. Сегодня, когда одному человеку 18, а другому 15, были бы и сексуальные отношения, почему нет? Это нормально. У нас – не было. Мы целовались. Он нечаянно задел меня, я разрыдалась. Он: «Мила, я не хотел тебя обидеть, я случайно». Я больше играла, конечно. Это были такие странные любовные игры, а мне было очень приятно.