Чтение онлайн

Но партийные идеи она подвергала сомнению только тогда, когда они прямо затрагивали ее жизнь.

Often she was ready to accept the official mythology, simply because the difference between truth and falsehood did not seem important to her.

Зачастую она готова была принять официальный миф просто потому, что ей казалось не важным, ложь это или правда.

She believed, for instance, having learnt it at school, that the Party had invented aeroplanes. (In his own schooldays, Winston remembered, in the late fifties, it was only the helicopter that the Party claimed to have invented; a dozen years later, when Julia was at school, it was already claiming the aeroplane; one generation more, and it would be claiming the steam engine.) And when he told her that aeroplanes had been in existence before he was born and long before the Revolution, the fact struck her as totally uninteresting.

Например, она верила, что партия изобрела самолет, -- так ее научили в школе. (Когда Уинстон был школьником -- в конце 50-х годов, -- партия претендовала только на изобретение вертолета; десятью годами позже, когда в школу пошла Джулия, изобретением партии стал уже и самолет; еще одно поколение -- и она изобретет паровую машину.) Когда он сказал Джулии, что самолеты летали до его рождения и задолго до революции, ее это нисколько не взволновало.

After all, what did it matter who had invented aeroplanes?

В конце концов какая разница, кто изобрел самолет?

It was rather more of a shock to him when he discovered from some chance remark that she did not remember that Oceania, four years ago, had been at war with Eastasia and at peace with Eurasia.

Но больше поразило его другое: как выяснилось из одной мимоходом брошенной фразы, Джулия не помнила, что четыре года назад у них с Евразией был мир, а война -- с Остазией.

It was true that she regarded the whole war as a sham: but apparently she had not even noticed that the name of the enemy had changed.

Правда, войну она вообще считала мошенничеством; но что противник теперь другой, она даже не заметила.

'I thought we'd always been at war with Eurasia,' she said vaguely.

"Я думала, мы всегда воевали с Евразией", -сказала она равнодушно.

It frightened him a little.

Его это немного испугало.

The invention of aeroplanes dated from long before her birth, but the switchover in the war had happened only four years ago, well after she was grown up.

Самолет изобрели задолго до ее рождения, но враг-то переменился всего четыре года назад, она была уже вполне взрослой.

He argued with her about it for perhaps a quarter of an hour.

Он растолковывал ей это, наверное, четверть часа.

In the end he succeeded in forcing her memory back until she did dimly recall that at one time Eastasia and not Eurasia had been the enemy.

В конце концов ему удалось разбудить ее память, и она с трудом вспомнила, что когда-то действительно врагом была не Евразия, а Остазия.

But the issue still struck her as unimportant.

Но отнеслась к этому безразлично.

'Who cares?' she said impatiently. 'It's always one bloody war after another, and one knows the news is all lies anyway.'

"Не все ли равно?
– - сказала она с раздражением.
– - Не одна сволочная война, так другая, и всем понятно, что сводки врут".

Sometimes he talked to her of the Records Department and the impudent forgeries that he committed there.

Иногда он рассказывал ей об отделе документации, о том, как занимаются наглыми подтасовками.

Such things did not appear to horrify her.

Ее это не ужасало.

She did not feel the abyss opening beneath her feet at the thought of lies becoming truths.

Пропасть под ее ногами не разверзалась оттого, что ложь превращают в правду.

He told her the story of Jones, Aaronson, and Rutherford and the momentous slip of paper which he had once held between his fingers.

Он рассказал ей о Джонсе, Аронсоне и Резерфорде, о том, как в руки ему попал клочок газеты -- потрясающая улика.

It did not make much impression on her.

На Джулию и это не произвело впечатления.

At first, indeed, she failed to grasp the point of the story.

Она даже не сразу поняла смысл рассказа.

'Were they friends of yours?' she said.

– - Они были твои друзья?
– - спросила она.

'No, I never knew them.

– - Нет, я с ними не был знаком.

They were Inner Party members.

Они были членами внутренней партии.

Besides, they were far older men than I was.

Кроме того, они гораздо старше меня.

They belonged to the old days, before the Revolution.

Это люди старого времени, дореволюционного.

I barely knew them by sight.'

Я их и в лицо-то едва знал.

' Then what was there to worry about?

– - Тогда почему столько переживаний?

People are being killed off all the time, aren't they?'

Кого-то все время убивают, правда?

He tried to make her understand.

Он попытался объяснить.

' This was an exceptional case.

– - Это случай исключительный.

It wasn't just a question of somebody being killed.

Дело не только в том, что кого-то убили.

Do you realize that the past, starting from yesterday, has been actually abolished?

Ты понимаешь, что прошлое начиная со вчерашнего дня фактически отменено?

If it survives anywhere, it's in a few solid objects with no words attached to them, like that lump of glass there.

Если оно где и уцелело, то только в материальных предметах, никак не привязанных к словам, -- вроде этой стекляшки.

Already we know almost literally nothing about the Revolution and the years before the Revolution.

Ведь мы буквально ничего уже не знаем о революции и дореволюционной жизни.