Чтение онлайн

В подвешенном состоянии, день за днем, из недели в неделю тянуть настоящее без будущего велел им непобедимый инстинкт -- так легкие всегда делают следующий вдох, покуда есть воздух.

Sometimes, too, they talked of engaging in active rebellion against the Party, but with no notion of how to take the first step.

А еще они иногда говорили о деятельном бунте против партии -- но не представляли себе, с чего начать.

Even if the fabulous Brotherhood was a reality, there still remained the difficulty of finding one's way into it.

Даже если мифическое Братство существует, как найти к нему путь?

He told her of the strange intimacy that existed, or seemed to exist, between himself and O'Brien, and of the impulse he sometimes felt, simply to walk into O'Brien's presence, announce that he was the enemy of the Party, and demand his help.

Уинстон рассказал ей о странной близости, возникшей -- или как будто возникшей -- между ним и О'Брайеном, и о том, что у него бывает желание прийти к О'Брайену, объявить себя врагом партии и попросить помощи.

Curiously enough, this did not strike her as an impossibly rash thing to do.

Как ни странно, Джулия не сочла эту идею совсем безумной.

She was used to judging people by their faces, and it seemed natural to her that Winston should believe O'Brien to be trustworthy on the strength of a single flash of the eyes.

Она привыкла судить о людях по лицам, и ей казалось естественным, что, один раз переглянувшись с О'Брайеном, Уинстон ему поверил.

Moreover she took it for granted that everyone, or nearly everyone, secretly hated the Party and would break the rules if he thought it safe to do so.

Она считала само собой разумеющимся, что каждый человек, почти каждый, тайно ненавидит партию и нарушит правила, если ему это ничем не угрожает.

But she refused to believe that widespread, organized opposition existed or could exist.

Но она отказывалась верить, что существует и может существовать широкое организованное сопротивление.

The tales about Goldstein and his underground army, she said, were simply a lot of rubbish which the Party had invented for its own purposes and which you had to pretend to believe in.

Рассказы о Г олдстейне и его подпольной армии -- ахинея, придуманная партией для собственной выгоды, а ты должен делать вид, будто веришь.

Times beyond number, at Party rallies and spontaneous demonstrations, she had shouted at the top of her voice for the execution of people whose names she had never heard and in whose supposed crimes she had not the faintest belief.

Невесть сколько раз на партийных собраниях и стихийных демонстрациях она надсаживала горло, требуя казнить людей, чьих имен никогда не слышала и в чьи преступления не верила ни секунды.

When public trials were happening she had taken her place in the detachments from the Youth League who surrounded the courts from morning to night, chanting at intervals

Когда происходили открытые процессы, она занимала свое место в отрядах Союза юных, с утра до ночи стоявших в оцеплений вокруг суда, и выкрикивала с ними:

' Death to the traitors!'

"Смерть предателям!"

During the Two Minutes Hate she always excelled all others in shouting insults at Goldstein.

На двухминутках ненависти громче всех поносила Голдстейна.

Yet she had only the dimmest idea of who Goldstein was and what doctrines he was supposed to represent.

При этом очень смутно представляла себе, кто такой Голдстейн и в чем состоят его теории.

She had grown up since the Revolution and was too young to remember the ideological battles of the fifties and sixties.

Она выросла после революции и по молодости лет не помнила идеологические баталии пятидесятых и шестидесятых годов.

Such a thing as an independent political movement was outside her imagination: and in any case the Party was invincible.

Независимого политического движения она представить себе не могла; да и в любом случае партия неуязвима.

It would always exist, and it would always be the same.

Партия будет всегда и всегда будет такой же.

You could only rebel against it by secret disobedience or, at most, by isolated acts of violence such as killing somebody or blowing something up.

Противиться ей можно только тайным неповиновением, самое большее -- частными актами террора: кого-нибудь убить, что-нибудь взорвать.

In some ways she was far more acute than Winston, and far less susceptible to Party propaganda.

В некоторых отношениях она была гораздо проницательнее Уинстона и меньше подвержена партийной пропаганде.

Once when he happened in some connexion to mention the war against Eurasia, she startled him by saying casually that in her opinion the war was not happening.

Однажды, кода он обмолвился в связи с чем-то о войне с Евразией, Джулия ошеломила его, небрежно сказав, что, по ее мнению, никакой войны нет.

The rocket bombs which fell daily on London were probably fired by the Government of Oceania itself, 'just to keep people frightened'.

Ракеты, падающие на Лондон, может быть, пускает само правительство, "чтобы держат людей в страхе".

This was an idea that had literally never occurred to him.

Ему такая мысль просто не приходила в голову.

She also stirred a sort of envy in him by telling him that during the Two Minutes Hate her great difficulty was to avoid bursting out laughing.

А один раз он ей даже позавидовал: когда она сказала, что на двухминутках ненависти самое трудное для нее -- удержаться от смеха.

But she only questioned the teachings of the Party when they in some way touched upon her own life.