Чтение онлайн

Обносский топнул ножкой и завизжал:

— Она вам зубы заговаривает! Хватайте…

Но я нырнула за широкие плечи детей природы и завопила ещё громче и жалобнее:

— Крыша течёт, на стенах — трещины, а он квартплату увеличивает! Одно слово — гоблин и есть! В три раза увеличил! Да что ж это делается-то, а?

— В три? — заахали вокруг.

Бородатые лица вытянулись, глаза с горизонтальными зрачками расширились.

— Она врёт! — почти завизжал Обноссский, но я продолжала рыдать:

— Куда мне с пятью детьми поддаться? Сатиры добрые! Что ж делается-то!

— Какое отопление? — нервно переспросил сатир слева от меня. — Его же не было? Холодно, как в Карлсонии, а отопления не было!

— Я чуть не околел этой ночью, — согласился и другой.

Вокруг заблеяли.

— Эй, хозяин, так не пойдёт!

Они двинулись на гоблина, наставляя рога. Я подхватила спадающие джинсы и продолжила бег вниз, подвывая про детей и тарифы. Но и Топор не лягушачьей был смазки:

— Тому, кто поймает эту девчонку, прощу коммуналку за полго… за месяц! — услышала я уже на первом этаже.

Плечом с разбега шарахнула в дверь, выскочила на улицу, и тут мир резко закружился. Меня скрутило и вырвало. Всё залил красно-зелёный свет. Я попыталась бежать, но упала на колени.

Ох ты ж!

Топот копыт неумолимо приближался, как конная лава, как… Голову, невыносимо тяжёлую, будто начинили динамитом и запалили шнур.

Мне не уйти.

И Бося не поможет — только-только начинало вечереть, и солнце безжалостно лупило лучами по глазам.

— Я первый! — завопил кто-то безумно гремящим голосом. — Я её схватил!

Сатиры начали спорить, а потом и драться за право первому схватить беглянку, за которую хозяин пообещал награду. Я встала на четвереньки и поползла. Конечно, так я далеко не уйду, но…

Внезапно нестерпимое солнце закрыла стена слева. Огромная, чёрная, лакированная. Единорог? Единорог! Дверь открылась.

— Аглая Найдёновна, вам помочь? — весело уточнил низкий приятный голос. — Или агентство услуг метаморфа «А в пятак» пока не заинтересовано в пополнении штатов?

— Помогите, — прохрипела я.

Цесарио (а это был он) перегнулся через сиденье, схватил меня за шиворот рукой в перчатке и зашвырнул в салон. Вопль и топот копыт оповестил нас, что мимо сатиров этот кульбит судьбы не прошёл, но «Единорог» уже мчал, сотрясаясь на гребёнке.

Я заставила себя пристегнуться. Мутило просто ужасно. В салоне оказалось тепло и прохладно.

— Откуда вы взялись днём? — прохрипела я, мучаясь от спазмов.

Цесарио обернулся. Блеснули солнцезащитные очки.

— Тонировка на стёклах, подземный паркинг — все эти изобретения проплачены дикими вампирами, разве вы не знали? Очень удобно иметь маленький кусочек ночи днём. Водички?

— Да. И угля. Кажется, меня отравили.

Он нажал на какую-то кнопку, бардачок передо мной открылся. Там оказалась бутылочка и аптечка. Я жадно проглотила целую пластину активированного угля и запила.

— Лучше?

— Немного.

Но, попытавшись переметаморфнуться, я тотчас поняла: нет. Схватилась за лицо, дёрнула нос, губы, подёргала себя за мочки ушей.

— Что он со мной сделал?! Что это?!

Я закричала, вонзила ногти с раскрошившимся шеллаком в ладони. Я больше не метаморф?! Но как же… но… Нет! Только это не это! Желудок умолк, придавленный волной истерики.

— Останови тачку! — завопила я, задёргала дверную ручку. — Останови! Я его убью!

— Аглая…

— Я убью его! Как он… Я больше не метаморф! Нет! Нет!

Я забилась в попытках распахнуть дверь. Мне нужно срочно убить Обносского. Плевать, сколько у него сатиров. Я превратилась в человека? В обычного человека? Я больше не смогу превращаться в кого-нибудь? Даже в русалку? Даже в обычного орка? А тогда зачем жить?!

— Глаша!

— Вернись! Пожалуйста! Он что-то сделал… я…

«Единорог» действительно замер. Сильные руки встряхнули меня. Дальнейшее я почти не помнила: я билась, рыдала, меня, кажется, обнимали, гладили. И вроде я… ревела? Да, точно. Я ревела навзрыд, кусалась, дёргалась.

— Глаша! — слышала сквозь какой-то рёв и грохот в голове.

Я больше не метаморф! Но это невозможно! Нет! Нет-нет-нет!

Меня снова сильно встряхнули, а потом щёки что-то резко и остро обожгло.

— Хорош истерить! — рявкнул Цесарио. — Ты пила что-то? Ела?

— С-суп, — прошептала я, стуча зубами.

Но истерика действительно начала остывать.

— У Обносского?

— Да.

— Ну и дура.

Я закрыла глаза, откинулась на спинку кресла и попыталась заново научиться дышать.

— Ты знаешь, почему сигареты вредны? — полюбопытствовал Цесарио, снова газуя.

— Лёгкие… лошадь, — устало отозвалась я.

Голова кружилась. Осознание настоящего ужаса зависло тяжёлой чёрной волной. Нет, об этом лучше не думать. Дышать. Вдох-выдох. Не думать, главное — не думать о том, что… Ни о чём не думать!

— Для организма никотин вырабатывать, естественно, — пояснил Цесарио спокойно. — Но в сигарете его столько, что тело очень быстро приспосабливается и перестаёт работать само. А потом, когда ты бросаешь, тело уже отвыкло и не желает учиться заново вырабатывать кислоту. То же самое с метаморфином. Думаю, похлёбка, которой тебя накормили, содержала мухоморин, составная часть коего — метаморфин. Ты получила лошадиную дозу и траванулась.

— Ты хочешь сказать, что…

Мой голос дрогнул и сел. Я с силой укусила свою губу и заставила себя договорить, стараясь не обращать внимания на то, что голос позорно дрожит:

— … что это может быть… не навсегда?

Никогда, даже в детстве не слышала, чтобы мои слова так жалко звучали!

— Не знаю, — Цесарио пожал плечами. — Всё от дозы зависит.

— Но ведь… но Руслан же употреблял метаморфин…

— Да, но он орк, а не метаморф. У него организм не вырабатывает его естественным путём. Вот в этом всё дело.

Я вжалась в кресло. Было холодно. Тело тряслось от озноба. Я сама! Я сама сказала Обносскому, что теряю внешность… Вот он и дал мне похлёбку с мухоморами. Кто же знал, что мухоморин на меня действует вот так?