Чтение онлайн

– "Это ещё не всё. Вы остаётесь без еды. Наловите себе непуганых охотой зайцев..." - Декрий снова расхохотался.

– "И что Кезон, ты на меня так смотришь? Хочешь поболтать?" – Декрий неверно истолковал значение моего взгляда. Я хотел есть. Но мгновение поразмыслив, решил не давать ему лишний повод для насмешек. И ответил;

– "Да, центурион. Раз вы уже за это наказали, спешу хоть провиниться. Скажите, Вы – так много повидавший, Вы – умудренный жизнью ветеран, центурион... (На последнем слове я сделал особенное ударение). Вы можете ответить мне на один, давно терзающий меня вопрос?"

– Если он только не про жрачку... Её не будет, лично прослежу. Не лягу спать, но, есть вам, не позволю! Ловите в чистом поле мотыльков и землероек. Я слышал, что берберы их едят, и вам того желаю. Ну, спрашивай паршивый сабинянин.
– Декрий собирался уходить.

– Сегодня думал я о жарком солнце, не смейтесь Декрий, лучше помогите. Мне, почему-то, вспомнились слова Анаксагора, который говорил о том, что солнце не диск, который Гелиос таскает в колеснице по небу, а колоссальный раскаленный шар железный, размером больше чем Пеллопонес. Правда, это было пол тыщи лет назад... Что он мог знать?.. К тому же, был он осужден за ересь... А может, был он прав? А может... Короче, авторитетный нужен мне советчик, такой как Вы, центурион.... (Я старался не дрогнуть ни одной мышцей на лице, и боковым зрением видел, что Лонгин тоже старается).

Декрий наморщил свой лоб.(А стоит заметить, что узколобым он не был, да и не стал бы он центурионом, будучи недоумком. Тем более в нашей центурии. По протекции могли всунуть куда угодно и кого угодно, но, чтобы стать самым последним по классу центурионом... Нет уж, увольте... До этого нужно дослужиться. Впрочем, не был он и законченным подлецом и трусом тоже не был. Но об этом позже...)

– "Ты хочешь знать Кезон, что я об этом думаю? Я тебе отвечу. Мне плевать на то, диск это или шар, пускай хоть куб, наполненный дерьмом, размером с Империю! Оно меня нещадно жжёт, чтоб я о нём не думал. Двадцать семь лет моей карьеры нещадно жжёт, и единственная моя задача на сегодняшний день, и единственная мысль, которая меня не покидает, это не допустить, чтоб кто–то из вас, паршивых недоумков, помешал мне дослужить оставшийся год службы. Забрать свои двенадцать тысяч сестерций (премия милитаре – выплачивалась после демобилизации), клочок земли на побережье где–то, выращивать капусту и ни о чём не думать, отгородившись от налогов и от обязанностей, своей "хонеста миссией" (выполненным долгом). А до тех пор, меня прошу простить, я буду самым правильным центурионом. Вот какие у меня соображения по этому поводу". – Сказал, совершенно непривычным для нас человеческим тоном, Декрий.

Перед нами стоял, грезящий о покое, маленький старый человек, дорожащий тем, единственным, что у него было в его полной лишений и ужасов жизни – иллюзией грядущего покоя, заработанной двадцативосьмилетней службой в легионах. Иллюзией, которой он жаждет насладиться. Мы и так это знали и старались не расстраивать его зря. Как видели и то, что он, проявляя вынужденную жестокость, тяготился своей миссией и в большинстве случаев, перегибая свою виноградную палку о чью–то спину, играл на публику...

– "А ну шевелитесь, мулы, и сдайте Требию обувь, будете босиком, раз такие умные!" – Он замахнулся на нас своим витисом и побежал прихрамывая, вслед за нами.

Сдав всё Требию и попрощавшись на ночь с друзьями, мы обысканные выслуживающимся тессарарием, были выведены за ворота. За нашими спинами, готовился ко сну лагерь, шум его постепенно стихал, трещали убаюкивая караулы, бесчисленные цикады. И тихий гомон сотен голосов сливался в негромкое жужжание. Вдруг в наступающей тишине раздался громкий бас Марка Галла;

– "...Да нет!.. Не может быть, чтобы железный шар, размером с Пелопоннес, висел и не падал! Нет! Вряд ли, больше Корсики. Грохотал он.

– "Да вот и я думаю, что не больше..." – Тихо отозвался Декрий.

– "Ну, максимум, как Корсика". – Сказал, много поразмыслив, пилус приор.

– "Да, да, я тоже об этом думал... Максимум, как Корсика". – Проскрипел Декрий, и всё стихло.

Ночь наполнялась запахами человеческого присутствия, сохшего на корню разнотравья.

Глава пятая

"Vis impotentiae" - (Сила бессилия)

***

За нами закрывались тяжёлые ворота, со страшным скрежетом заржавленных петель. Гремел засов, "отбой" трубили, на вышках зажигали факела дозорные, над миром сгущалась темнота.

Мерцающие звёзды на чёрном бархате ночного неба, безмолвно ёжились в холодной вышине, слегка дрожа. Неверный свет от маленьких костров, зажжённых выставленными на ночь сигнальщиками из всадников – армян, едва-едва заметный вдалеке, боролся с окружающей их тьмой.

– "Идём, Кезон..." – Сказал тихонько Лонгин. – "...Я заприметил здесь, неподалёку, деревце ююбы, на нём ещё плоды краснели, пойдем, поужинаем".

Я не возражал.

Мы наступали босыми ногами на острые колючки, невидимых во тьме растений, топчась вокруг ююбы, срывая на ощупь её сочные плоды. И отправляя в рот пригоршни мягких, гладеньких костянок, насыщались их сладостью быстрее, чем пшеничной кашей.

Сипуха пронеслась над нами тихой тенью, упав в траву, и также тихо поднялась, неся, успевшую лишь, пикнуть землеройку или мышь, с собой во мрак. Всё тише трещали сверчки, в предчувствии ночной прохлады, и от реки тянуло бодрящей свежестью.

– "Как в детстве".
– Вдруг сказал Лонгин, наевшись и вытирая руки о траву.

– "Ну, расскажи". – Подтолкнул я его к рассказу, и он начал...

– "Я родился в Умбрии, недалеко от Перусии, сожжённой Октавианом, задолго до моего рождения. Совсем ещё детьми, играя беззаботно в её окрестностях, мы натыкались иногда на пепелища, обугленные кости и черепа с проросшею травою сквозь глазницы. Хотя уже на старом месте давно жил новый город...

Мои родители выращивали коз, овец, на шерсть и мясо, продавая их скупщикам. И подрастая, мы с братьями пасли всё наше небольшое стадо...

То уводили его в горы, к чистейшим родникам, и дивной тишине, то пасли в долинах, на сочных пастбищах, у берегов бурлящих горных речек. Теперь я понимаю – тогда мы жили! Вдыхая облака высокогорий, туманы сладкие долин, мы вольны были выбирать, чего хотим, идти или лежать весь день, в траве болтая, за облаками, тающими в небе, лениво и беспечно наблюдая, пока животные жуют свою траву. Жизнь нам дарила сладость родников, огонь костра, свободу, и пенье соловья, и танцы светляков, всю, полную загадок и красот, умбрийскую природу...

Вот и теперь, над нами светят звёзды, я ем плоды ююбы, слушаю сверчков, и я почти что счастлив..." - Лонгин сел на землю. Я сел рядом.

– "А как попал ты в Африку? За что тебя лишили жалования? На год кажется?" - Спросил я.

(Мы действительно о нём почти ничего не знали, кроме того, что он служил в Паннонии и на первом году службы, попал в такую немилость к начальству, что был пропущен через строй с дубьём, лишён жалования и отправлен с обозом на другой конец ойкумены).

– "На полтора... Уже вот, скоро должен получить. Как только выдадут, поеду сразу в полис, как раз на венералий попаду, напьюсь вина, наемся фиг, сольюсь в катарсисе с толпой ликующей, хмельною и растворюсь в ней..." – Сказал он мечтательно и замолчал, прикрыв глаза смакуя предвкушение.