Чтение онлайн

Часто потом я вспоминал этого старика и вкус этого сладковатого вымороженного мяса...

И тогда, когда в Иудее после смерти Ирода вспыхнуло мессианское восстание, и идумеи резали набатейцев, филистимляне резали иудеев, все вместе они побивали самаритян. Фарисеи, ессеи, саддукеи грызли горло друг другу и все вместе люто ненавидели терапевтов. Для нас, они все были безбожниками не признающими наших богов.

Брожение в умах в предчувствии мессии, порожденное, прежде всего, крайней нуждой и бессилием фарисейской власти, перерастало в вооружённые стычки между общинами и открытый протест Римскому протекторату. А в Иудею уже плыли легионы во главе с новым проконсулом Иудеи - Квинтилием Варом. Сойдя на берег он, не задумываясь, двинул легионы на Иерусалим, попутно отослал гонца к арабам. И к вечеру следующего дня, тот нагнал армию во главе нанятой им алы негевских бедуинов.

Мы осадили город, готовясь к штурму его стен, и появились первые беженцы, и дезертиры...

Через несколько дней арабы случайно заметили, как один из перебежчиков, ковыряясь в своих испражнениях, достаёт из них золотые монеты. И алчные наёмники тихонько стали резать иудеев, вспарывая им животы и копошась в тёплых кишках ещё живых людей. За одну ночь было распорото до двух тысяч животов. Вар, узнав об этом, пришёл в ярость и приказал распять виновных, а остальных бедуинов разогнать.

Легионеры, издеваясь, прибивали мародеров к крестам в весёлых, на их взгляд, позах и хохотали. А я будучи тогда двадцатилетним пацаном на втором году службы, смотрел на это и думал - "Ubi pus, ibi incisio" (где гной, там разрез). Но сколько ж гноя!

Я остался служить в Иудее, в одном из четырёх легионов подчинённых Вару. Через девять лет он отбыл в Германию, забрав с собой два из них. Следующая моя встреча с ним, случится через четыре года, но уже при совсем других обстоятельствах...

Я вспоминал вкус слонины и рассказы старика – гельвета, тогда, когда уже переведённый из Иудеи в составе пяти ветеранских когорт мы влившись в ряды легионов Германика, под предводительством Луция Стретиния, посланного им в земли истевонов, уничтожали бруктеров.

Они подожгли свои селения, завидев наше войско и скрылись, но мы старались(очень) отличиться, нашли и уничтожили их всех. Всех! Весь народ!..

Опустошили всю их землю между реками Амизией и Лупией. Это был мой не первый боевой опыт, но первая кровь невинных жертв. Тогда, глядя в стеклянные глаза убитого младенца, я впервые усомнился в том, что Salus patriae suprema lex.(Благо отечества - высший закон.) О чём каждому из нас твердили с младенчества. Ужели высший? Высший ли?..

– "Когда солдат впускает в свою голову мысли о жалости и сострадании, тогда эту голову отрезает варвар". – Сказал, заметив мою слабость один из старых ветеранов, покрытый с ног до головы чужою кровью. Он нёс отбитого у Бруктеров орла. Это и был наш старый Луцис Ворен, за это возведённый в центурионы. Орла принадлежавшего Legio XVII (одному из погибших легионов Вара). Наверное, он был прав. Но я ему ответил; - Мол, точно знаю то, что когда римлянин теряет совесть, он сам становится хуже любого варвара...

...И тогда, когда в Тевтобургском лесу, через шесть лет после гибели Вара и его легионов, мы собирали кости павших, их прибитые к деревьям черепа, я тоже вспоминал рассказы старика о Ганнибале и вкус слонины. Мы насчитали двадцать семь тысяч черепов. И глядя на белеющие в траве останки, перед моими глазами вставали жуткие картины минувшего сражения...

Вот кости свалены горой – здесь воины сражались, вот скелеты рассыпаны цепочкой, вероятно, настигнуты в бегстве. Вот груды пепла и обугленных костей, здесь в деревянных клетках сжигали раненых легионеров. Вот жертвенник стоит на возвышении, здесь видимо казнили легатов, трибунов и центурионов. Наверное, здесь где–то и Вар лежит. Его голову Арминий (вождь германцев) отослал в Рим. А тело здесь...

На ветвях деревьев растущих вдоль дороги, по которой шла армия Вара, болтаются на ветру истлевшие верёвки, под ними кости повешенных для устрашения пленников и снова кости, кости, кости... Мы, молча, собирали их в одну большую яму, их всех, таких же как и мы...

Над могилой был насыпан огромный холм, и Друз, держа за руку маленького сына – Калигулу, скорбел о павших. Он положил у основания холма, собственноручно первую дернину, и ушел. А мальчик остался стоять. И стоял до тех пор, пока мы не завершили работу, накрыв могилу дёрном до конца. Что видел этот маленький принцепс? Что чувствовал?..

... А в Африку я попал уже после Германского похода. По странному стечению обстоятельств. Это довольно длинная история. Будешь слушать? – Спросил я примостившегося на земле Лонгина.

– Буду Кезон! Ты Что?.. Мне очень интересно! Я просто лягу поудобней, глаза закрыв, чтоб образней внимать. Давай, давай...

Я улыбнулся его словам, и начал не торопясь, пытаясь передать, каждую деталь своих воспоминаний. Впервые я кому–то рассказывал так подробно эту историю, словно перекладывая свою ношу и мне становилось от этого чуть легче. Ну слушай;

...Лето заканчивалось, нужно было выбираться из этой негостеприимной страны, и Друз решил отправить легионы обратно в Галию, к их зимним лагерям по морю. Флот стоял на реке Амизия и, добравшись до неё вполне спокойно, мы почти целый день, готовились к отплытию. Грузили провиант, скот, лошадей, десятка два баллист и скорпионов и, наконец, погрузившись сами, отплыли, слушая всплески воды под ударами вёсел, прощались с Германией.

Покинув устье реки флот – гордость Рима, вышел в океан. Погода баловала нас спокойным морем, мерные, выкрики гребцов, крики чаек, простор, всё было для многих из нас впервые, и являлось приятной сменой обстановки. Когда мы отплыли от берега настолько, что он стал едва заметен, в паруса ударил порыв попутного ветра. Гребцы, закричав от радости и подняли вёсла. Суда скользили над океанской бездной, рассекая волны и довольно сильно раскачиваясь.

Радость не привыкших к качке легионеров, очень скоро сменилась тошнотой, и они облепили борта, отдавая ужин. Чайки выхватывая из воды кусочки пищи, хохотали над нами. И вдруг сорвавшись, как-то сразу все, поднялись ввысь и понеслись к земле.

Горизонт стал чёрным и тучи быстро разрастаясь, поглотили солнце, а затем всё небо почернело. Поднялись волны, шквальный ветер метал нам в лица брызги колючие как иглы, трещали паруса, ломались мачты. Сорвался дождь, и превратившись в град, пугал животных. Они от страха рвали повода, давя друг друга и спотыкаясь на мокрых досках палубы, ломая ноги, скользили туда – сюда крича истошно, рождая панику.

Дождь превращался в ливень и заливал плоскодонные транспортные суденышки. Солдаты, вычерпывали воду шлемами и вёдрами, выбрасывали за борт лошадей, баллисты, которые шатаясь по палубе, калечили солдат. Ударами волн ломало вёсла и их обломками убивало гребцов. Смывало за борт моряков, легионеров, офицеров. Судёнышки трещали, молчали мертвые, качаясь на воде, роптали все, включая Друза и Цецину. Кричали раненые, и гудела буря. Как наказание всем нам за смерть невинных жертв.

Одни из нас молились, другие причитали, третьи, от холода синея, стучали зубами. И все завидовали пешему отряду сопровождавшему жену Геманика – Веспассианию Агрипину с маленьким Каллигулой, идущих к зимним галльским лагерям по суше.

Ветер разбрасывал кораблики, как скорлупки, трепля обрывки парусов, тащил суда на север, к Германским берегам, готовя нам погибель от рук разгневанных врагов. Но хорошо если так, погибнуть в схватке это все, же честь, но видно мы были и этого недостойны. Шторм усиливался, и волны стали захлёстывать за борта, топя и переворачивая, беззащитные судёнышки.

Среди грохота и свиста стихии, мы различали скрежет ломающихся кораблей и истошные человеческие крики. Видимость была очень плохой, судна налетали друг на друга, летели в воду щепки, доски, люди, и хохотала, дико завывая над этим всем, старуха смерть.