Чтение онлайн

– Ну, что я? Ну, виноват!
– бормотал он, словно побитый.

Она всхлипнула.

У Федьки сжалось сердце горячим комочком, он осторожно обнял ее, а она, притихшая, вялая, не отстранилась и позволила ласкать себя, при этом категорически потребовала - завтра же прийти к матери и заявить, что они поженятся.

– И все, все расскажем?
– в ужасе спросил он, представляя себе, как грозно вспыхнет гордый Михаил Лукьянович.

– Там видно будет, - ответила Даша и судорожно вздохнула.

Наутро, не сговариваясь, встретились на речке. Спрятавшись за кустами, разделись неподалеку друг от друга, а в воде сошлись, ныряли вместе, плескались и снова, забыв обо всем на свете, сидели рядышком и целовались еще горячее, чем накануне. Когда оделись, Даша ушла первой, взяв с него слово, что он придет следом за ней и скажет отцу с матерью об их помыслах и намерениях. Мать она еще утром посвятила в свои задумки, но о том, что случилось вчера ночью, не обмолвилась ни единым словечком.

Анна Сергеевна, зная, как ей казалось, мягкий и причудливый характер дочери, приняла ее заявление как очередную шалость, навеянную необычно теплой, цветущей весной и клубными танцульками; рассмеявшись, сказала:

– А я уж давно мечтаю, как бы нам поскорее сбыть нашу толстушку.

– Почему же меня нужно сбывать?
– обиженно спросила Даша.

– Думала, что никто не возьмет такую.

– Скажите пожалуйста! По-твоему, я совсем коротышка, да?

– Ну, не совсем, если нашелся женишок. Такая будет несравненная пара...

– А ты не очень смейся, - всерьез проговорила Даша.
– Скажи, согласна или нет?

– Да с полным удовольствием, хоть завтра!

Даша бурно расцеловала мать и, схватив полотенце, убежала на речку.

Обеспокоенно поразмыслив, Анна Сергеевна почуяла во всем поведении дочери что-то новое и необычное. Особенно это ощутилось в последних словах, когда она не шутя испрашивала согласия. Не выдержала, бросив распластанное на кухонном столе тесто, пошла в горницу, где сидел у радиоприемника Михаил, сказала полушутя-полусерьезно:

– Ты знаешь, отец, наша Дарья замуж собирается.

– Еще что за новости? Нашла время шутить. Я тут последние известия...
– Михаил Лукьянович приглушил звук и махнул жене рукой: иди, мол, и не мешай с такими глупостями.

– Вовсе не шучу! У меня самые свежие новости.

Анна Сергеевна подробно передала разговор с дочерью и неловко спрятала под передник выпачканные в муке руки.

– А ну-ка, позови ее сюда. Я ей, вертушке, покажу, что такое замуж, неделю чесаться будет. Взяла моду до полуночи шляться.
– Соколов выключил радио и накинул на плечи пеструю, похожую на матрац, пижаму.

– Ты, может, еще и драться начнешь? Не забывай, что ей почти восемнадцать, - напомнила Анна Сергеевна.

– Пора! Куда там! Ты первая потатчица! Не только замахнуться, но и крикнуть не даешь!
– возмущался Михаил Лукьянович.

– Ну, положим, кричать-то ты мастер...

Начались взаимные упреки, кто больше балует детей и портит их характер. Пререкались не менее получаса, разошлись обескураженными и взаимно не примиренными.

Михаил Лукьянович оделся, взволнованно битый час топтался меж огородными грядками, с остервенением пугая наседавших на малинник воробьев; надергал пучок ярко-красных редисок и, подходя к веранде, столкнулся лицом к лицу с Федькой.

– Заходи, жених, - огорошил он смутившегося парня с первых же слов. Значит, с законным браком?

– Вот мы, я и Даша...
– По лицу Феди катились капельки пота. Рыжие вихры сникли после воды и золотистыми струйками сползали на конопатый лоб; светлые чистые глаза сконфуженно и виновато опустились вниз.

– Так вы на самом деле не шутите?
– плюхаясь на стул, спросил Михаил Лукьянович.

– А как же, дядя Миша!
– как нечто само собой разумеющееся, ответил Федя.
– Все уж порешили.

– Порешили?!
– Соколов всплеснул длинными руками и, оглядев жениха с ног до всклокоченной головы, грозно добавил: - Ах ты, стервец рыжий! Я к тебе вот с таких лет относился, как к родному сыну. А ты без поры, без времени начал девчонку совращать, тихоня чертов! Марш отсюдова, чтобы духу твоего тут не было! Она, дурак, еще только десятый класс кончила! А он своим жениховством морочит голову.

– Да мы же, да я...
– растерянно бормотал Федя.

– Ступай вон!

Соколов встал с заскрипевшего стула и отвернулся к стеклянной раме.

Сжимая в руках полотенце, Федька сбежал с крыльца и, не останавливаясь на окрик Анны Сергеевны, исчез за каменным забором.

– Ты не мог с ним полегче?
– накинулась она на рассвирепевшего мужа.

– Спасибо скажи, что ремнем не вытянул.

– Только этого и недоставало от героя и партийного секретаря! крикнула через окно Анна Сергеевна.

В этот же день, не глядя на протест и горькие слезы Даши, ее посадили в машину и отвезли в далекую приуральскую станицу к бабушке, у которой она гостила каждое лето.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Наступил июль, на Урале стояла на редкость хорошая погода, позволившая вовремя управиться с сенокосом. Желтели стеной стоявшие хлеба, а усатый ячмень уже побелел и почти совсем созрел для уборки.

В этом году Чебаклинский совхоз вместо оставленного в Сибири комбайна получил новый, с ростовского завода.

Посоветовавшись с главным инженером, Молодцов решил назначить комбайнером Глафиру Соколову, но не было для нее хорошего штурвального. Сначала думали о Мартьяне Голубенкове, но потом порешили прикрепить его к Соколову. Иван Михайлович считал их друзьями и думал, что они будут отличными напарниками. Соколов в то время находился в отпуске и только вчера возвратился с курорта. Перед его приездом сбежала от бабки Даша и решительно отказалась возвращаться обратно. В доме Соколовых из-за этого шла легкая перепалка. Приходила Агафья Нестеровна и поведала, что видела их с Федькой за кузней, сидевших в обнимку. Они даже и не заметили, как она прошла мимо, разыскивая сбежавшего телка.

Вечером Мартьян встретил Глафиру в клубе и пошел с ней вместе мимо огородов.

– Получаешь новую машину?
– спросил Мартьян.

– Ты ведь знаешь, а зачем-то спрашиваешь, - проговорила Глаша. Может быть, сердишься, что не тебе отдали? Так я могу и отказаться.

– Ну как тебе не стыдно, Глафира. Я рад и даже хотел проситься к тебе штурвальным.

– Я была бы тоже рада, только из этого ничего не выйдет, - ответила Глаша.
– Об этом и думать не стоит.

– Мне и думать запрещено?