Чтение онлайн

Продолжал уже шёпотом. Слова давались с трудом — выходили медленно, будто перекатывал их во рту, прежде чем выпустить.

Как дочка росла. В школу ходила за пять километров. Умница какая была. А потом в город решила уехать. Собрали её с матерью, благословили девку. Не надо было…, но кто ж знал?

Училась хорошо, на бухгалтера поступила. Говорила — хозяйство потом будет, а с образованием продавать сможем, денег заработаем…

— И к чёрту эти деньги! — голос деда дрогнул.

А на третьем курсе с парнем приехала. На машине, городской весь. Балаболил да хвастал, а сам — тьфу на него — лопату держать не умеет. Две грядки вскопал, ручёнки истёр, на мозоли жаловался как красна девица. А у нас девицы-то так не жаловались!

Алёна слушала. Каждое слово напоминало о деревне, о доме. А про парня даже улыбнуло — её отец тоже белоручек не жалует.

А ещё через год с животом приехали. Этот щёголь руки попросил. Свадьбу сыграли. Внука ждали. Да дождались.

Один раз позвонили из больницы ихней. Сказали — дочка при родах не сдюжила. А от мальчонки папашка отказался.

Дед замолчал. Провёл ладонью по лицу, стирая слёзы.

Растили… как сына. Кровиночка наш. Весь в мамку рос. Да заболел пяти лет. Залехорадило. Его похоронили. У жёнки сердце не выдержало. И её земля забрала.

В этот раз пауза затянулась. Алёна присела рядом, обняла деда за плечи — лёгкий, как высохшая ветка. Внутри образовалась такая пустота, что не нашлось ни одного нужного слова.

Иван, облокотившись на стену, отвернулся, как только поймал её взгляд. Вышел из дома, хлопнув дверью сильнее, чем следовало. Вернулся через полминуты, растирая лицо снегом, ладонями.

Дед помолчал, глядя на закрывшуюся дверь, потом продолжил:

— А село вымирало… — Поставил фотографию на место — туда, где висела всегда. — Дети уезжали, не возвращались. Забирали родителей. Кто то умирал, да я и хоронил. И вот… остался один на несколько домов, часовенку да кладбище. Думал, доживу — и ладно.

Его лицо менялось, пока рассказывал. То гневалось, то сжималось от боли, то становилось безразлично-каменным. А потом… про стройку. Гневно, жалостливо. И про Антошку — искренне, находя в нём утешение.

Весь смысл его существования свёлся к одному — мальчишке, который умер, и теперь снова рядом. Не замечал, кто это на самом деле такой. Или не хотел замечать.

Алёна взяла его большую, иссохшую ладонь, сжала двумя руками. Посмотрела на расклёванную, покрывшуюся свежей коркой кожу. И как я могла называть его колдуном? Лешим? Нет. Просто старый, больной, одинокий человек. А руку ему расклевал этот навий. Тварь, которая прикинулась внуком.

Сидела рядом, и было стыдно. Почему не проверила сразу? Почему не поговорила, не узнала о нём поточнее?

От руки пошёл дымок — тонкий, едва заметный в полумраке. Алёна засучила рукав, покосилась на запястье. Бусины нагревались — одна, вторая, третья.

Поймала взгляд Ивана. Встала.

— Идёт…

Алёна поднялась с табурета, положила руку на плечо старика. Тот сидел, сгорбившись, и смотрел в пол — на свои разбитые ботинки, на грязные половицы.

— Деда, ты тут посиди. — Голос её звучал тихо, почти шёпотом. — А лучше спать ложись. Мы завтра придём. Чай попьём. Всё решим.

Савелий поднял на неё глаза — мутные, выцветшие. Едва заметно кивнул, лёг, сворачиваясь привычным калачиком — подтянул колени к животу, уткнулся носом в старую телогрейку, заменявшую подушку. Глаза его оставались открытыми, но смотрели они уже не на неё. Сквозь неё. В какое-то своё, недоступное пространство, где ещё жили те, кого давно не было.

Алёна выпрямилась. Кивнула Ивану. Тот уже стоял у двери, приоткрыв её, впуская в избу клубы морозного воздуха.

Они вышли. Дверь хлопнула за спиной — глухо, тяжело.

Не успели сделать и нескольких шагов по скрипучему снегу, как на запястье вспыхнула очередная бусина. Алёна вскинула руку, всмотрелась в браслет — тонкая выгоревшая линия пульсировала бледно-зелёным.

— Ваня! — крикнула она в спину парню, уже успевшему отойти на несколько метров. — Дух уже на второй точке!

Иван резко развернулся, почти на ходу сбавляя скорость, поравнялся с ней. На его лице — усталом, заострившемся за эту долгую ночь — мелькнуло недоверие.

— Как? — Он перевёл взгляд на браслет, потом на неё. — Может, ошибка какая? Между точками примерно триста метров.

— Вряд ли. — Алёна уже ускорялась, переставляя ноги быстрее, и он подстроился под её шаг. — Может, почуял что. Ускорился.

Не прошло и минуты — запястье обожгло снова. Алёна вздрогнула, скорее от неожиданности. Бросила взгляд на браслет — третья метка, та, что стояла у старого пня, тоже загорелась.

— Он на третьей метке! — Голос её дрогнул.

Иван ничего не ответил. Только сжал челюсти и прибавил ходу. Переглянулись — оба поняли без слов.

Они побежали. Так быстро, как только позволял снег — глубокий, рассыпчатый, проваливающийся под ногами. Воздух обжигал лёгкие, ветки хлестали по лицу, но Алёна не останавливалась. Только считала про себя: десять шагов, двадцать, тридцать.

Добрались до ловушки.

Она остановилась, согнулась, уперев руки в колени. Глубоко вдохнула — воздух обжёг горло.

— Фух… — Выдохнула, поднимая голову. — Успели.

Всё ещё тяжело дышала после забега, когда подошла к берёзе. Потрогала красную нить, уходящую под снег. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от напряжения.

— Так, — сказала она, выпрямляясь. — Сейчас немного силы залью. И встретим.

Сняла с шеи красно-оранжевый сердолик. Камень был тёплым — нагрелся от тела. Зажала его в правой руке, левой нащупала нить, тянущуюся от берёзы к центру круга.

На тропе, между деревьями, мелькнула тень. Алёна подняла голову — и увидела. Там, в двадцати метрах, между стволами, что-то двигалось. Быстро. Бесшумно. Луна выглянула из-за туч, и на секунду лес залил бледный, призрачный свет. Этого хватило, чтобы заметить пятно — чёрное, лохматое, нечеловеческое.

Она обернулась к Ивану. Тот кивнул — тоже заметил. Рука его скользнула под куртку и вынырнула уже с пистолетом.

Из-за очередного дерева выскочил он.

Уже не дух, не наваждение, не игра света и теней. Птицеобразное чудовище — тело его было покрыто клоками шерсти, перемешанными с грязными, облезлыми перьями. Оно двигалось на двух ногах, но ноги эти были птичьими — длинными, тонкими, с загнутыми когтями. Руки же, напротив, были почти человеческими — и неестественно длинными, достающими до снега. Когти на них — чёрные, блестящие, по размеру как ножи.