Чтение онлайн

Подошла осторожно, почти не дыша. Сердце стучало громче с каждым шагом — казалось, этот звук разносится по всему лесу. В животе снова зашевелилось. Замерла, прислушалась к ощущениям. Именно это непонятное пугало больше всего. Вдруг ОНО выдаст её? Вдруг дёрнется в самый неподходящий момент?

Алёна сжала зубы, впилась ими в нижнюю губу. Постаралась выбросить эти мысли — или хотя бы отодвинуть их подальше.

Подошла к окну. Ставни были прикрыты неплотно — оставалась тонкая щель шириной в палец. Алёна прильнула к ней, прижалась лбом к холодному дереву. Сердце колотилось так громко, что казалось — его стук разносится по всему лесу.

Первое, что увидела — крепкий стол из толстых досок, стоящий прямо у окна. На нём — керосиновая лампа. Стекло закоптилось до черноты, но внутри неровно теплился жёлто-оранжевый огонь, отбрасывая пляшущие тени по всей избе. Свет выхватил старый нож с источенным, зазубренным лезвием. Рядом лежал тряпичный свёрток, из-под которого выглядывал уголок книги в кожаном переплёте.

Напротив стола — печь. Небольшая, когда-то выбеленная, теперь известь облупилась, открыв почерневший кирпич. В щелях чугунной дверцы и в верхнем отверстии пульсировали красные угли — то разгорались ярче, то затухали, и тогда по избе прокатывался лёгкий запах дыма и горелой золы. Рядом с печью — лавка.

Раздался шорох. С левой стороны. Алёна присела ниже и осторожно подвинулась вбок.

У голой стены, сложенной из толстых, почерневших от времени брёвен, стояла кровать, сбитая из грубых досок. На ней сидел дед.

Он сильно сгорбился, словно его придавило чем-то тяжёлым и невидимым. В грязной, засаленной телогрейке, местами прожжённой. Даже сквозь неё было видно, какой он худой — ключицы торчали, руки тонкие, как сухие палки, обтянутые морщинистой кожей. Лицо старческое, усталое. Серые, давно выцветшие глаза смотрели вниз с какой-то слабой, почти детской нежностью.

Алёна привстала на цыпочки, вытянула шею. Внутри снова неприятно шевельнулось.

Дед одной рукой медленно гладил петуха. Другой зачерпнул зерно из миски, стоявшей рядом с кроватью, и опустил ладонь. Петух тихо заклокотал и принялся расклёвывать его руку. Зёрна быстро окрасились в красный. Кровь иногда капала сквозь пальцы, падала на пол, и тогда петух наклонялся, склёвывая её с деревянного настила — глухие удары клюва звучали в тишине особенно отчётливо.

— Ну что, Антошка, поел? — Голос старика — хриплый, надтреснутый, но такой заботливый, что у Алёны внутри всё сжалось. Она точно не ожидала услышать здесь такой тон. Петух ещё пару раз клюнул ладонь, потом потёрся об неё головой и кивнул. — Ну и хорошо, — с трудом улыбнулся дед. — Пора и на покой укладываться. Сейчас водицы попью только.

Савелий закряхтел, поднимаясь. Держался рукой за поясницу, лицо скривилось от боли, но он всё равно попытался улыбнуться птице:

— Ох… — он скорчился, задержал дыхание на секунду, пережидая спазм. — Совсем дед твой старый стал. Не знаю, что бы и делал без тебя… Расти быстрее, помощничек мой. Единственный ты у меня остался.

Он погладил петуха по спине костлявой, дрожащей рукой, потом прошёл к старой деревянной бадье у печи, перетянутой железными обручами. Отодвинул крышку, зачерпнул кружкой воду и пил долго — запрокинув голову, жадно глотая. Вода стекала по седой бороде, падала на телогрейку, впитывалась в ткань. Поставил кружку обратно. Отдышался тяжело, со свистом.

Вернулся к кровати, тяжело опустился на край. Взял глиняную тарелку с отколотым краем, посмотрел на остатки зерна и вздохнул — долго, протяжно, с глубокой грустью.

— Думаю, ещё дня на три тебе хватит… — голос дрогнул. — Но… ты не переживай, Антош… Дедушка что-нибудь придумает… Найдёт. — Он помолчал, провёл рукой по лицу. — Может, до деревни дойду.

Хромая, переваливаясь с ноги на ногу, отнёс тарелку на стол. Алёна резко пригнулась — так, что чуть не стукнулась лбом о ставень. Сердце грохнуло где-то в горле. На секунду ей показалось, что дед сейчас повернётся и увидит её. Но он прошёл мимо, не глядя.

Алёна осторожно приоткрыла ставню ещё на палец.

У изголовья кровати на верёвке, подвешенной за массивный крюк в низком потолке, висела деревянная люлька. Единственное, что в этой избе выглядело новым. Свежее, гладко оструганное светлое дерево. Борта украшены резьбой: медведи, лисицы, зайцы, петушки. Ни одной трещины, ни одной щербинки.

Старик бережно взял петуха на руки — как ребёнка. Прижал к груди осторожно, боясь раздавить. Наклонился, коснулся губами головы. Уложил в люльку. Поправил старое голубое вигоневое одеяльце — выстиранное до дыр. Расправил каждую складочку, подоткнул края, погладил птицу по спине.

— Вот так, Антошка, чтобы не продуло… Расти, внучек, большим… Деду-то недолго осталось. Боюсь, не успею на ноги тебя поставить.

Петух поднял голову, заклокотал. Дед улыбнулся ему, погладил по голове. По щеке скатилась мутная тяжёлая слеза. Он вытер её рукавом, размазывая по морщинам. Закашлялся — долго, громко, надрывно. Его скрючило, всё тело затряслось, из груди вырывался хриплый мокрый кашель. Алёна невольно зажала рот рукой. Только спустя полминуты он отдышался, вытер губы тыльной стороной ладони и снова виновато коснулся люльки.

— Прости старого дурака, внучек… Совсем спать тебе не даю. Засыпай, мальчик мой… Всё хорошо будет. Дедушка постарается…

И тихонько запел — хриплым, срывающимся на каждой ноте голосом:

Спи, внучек, в люльке тесной, Под шелест ветелы окрестной. Месяц бледный с высоты Шлёт тебе свои мечты.

Были вёсны, были зимы, Были песни небылимы, Да уплыли, как туман, По речным седым волнам.

Слёзы текли из серых выцветших глаз — крупные, тяжёлые, одна за другой. В них скопилось столько доброты и тепла, пока он смотрел на своего Антошку. Алёна моргнула — и некстати вспомнила бабушку, уставшую, но с мягкими руками, поющую ей колыбельную под треск поленьев. «Всё правда, внучка…» Сейчас было совсем не время для этих воспоминаний.

Дед продолжал тише, протяжнее, горестнее:

Спи, мой малый, без тревоги, Пусть минуют тебя боги Всех печалей и утрат — Ты ещё так мал и млад.

Пусть тебе приснятся дали, Где ветра легко шагали, Где трава, как шёлк, мягка, А в душе — весна, века.

Я ж спою, пока могу, Стару песню на бегу Вёрст минувших, дней былых, В снах счастливых, золотых.

Спи, родник мой, засыпай, Звёзды светят — не скучай. Дед твой рядом, сторожит, Ночь за ночью, век лежит…

Он замолчал. Положил голову на край люльки, прижался щекой к гладкому дереву. Плечи его вздрагивали — беззвучно, по-стариковски мелко. Савелий плакал. Алёна точно это знала, даже если не слышала всхлипов. Старческое измученное тело сгибалось всё ниже.

А потом дед просто лёг. Прямо на доски, устеленные тряпьём. Подтянул колени к животу, свернулся калачиком — маленький, жалкий, никому не нужный старик, у которого в целом мире осталась только эта тварь в люльке. И затих. Только изредка вздрагивал.

Алёна постояла ещё несколько минут. Горло сжалось так, что было больно глотать. Она сглотнула с усилием, вытерла глаза рукавом — резко, почти зло. Развернулась и пошла обратно к лагерю. Снегоступы хрустели мерно, в такт шагам, но ей казалось, что каждый шаг даётся через силу.