Чтение онлайн

Они направились вглубь карантинного сектора, туда, где решалась судьба остатков нации. Белые ряды модульных палаток тянулись, словно кишка. Шум лагеря остался позади, теперь слышалось лишь гудение генераторов да слабый скрежет медицинских катушек, питающих аппаратуру. Воздух здесь был насыщен хлоркой и озоном, как будто в ноздри вбивали гвозди.

Сандерс шагал чуть впереди, по привычке скрестив руки за спиной.

– Так чего удалось добиться за последние пару недель?
– уточнила Галловей.

– В теории всё выглядело стройно, -начал он.
– Виртуальные модели и первые подопытные показывали, что метаболический разгон должен быть дозированным. Мы рассчитывали, что кривая адаптации организма ляжет в пределах двух-трёх недель. Иммунный ответ, подъём, последующая стабилизация, переход в состояние контролируемого равновесия. На графиках это выглядело красиво. Красиво и логично.

За окном палатки медсестра поправляла капельницу подростку с серой кожей и тонкими, как у старика, руками и когтистыми пальцами.

– На практике, -продолжил Сандерс.
– Оказалось, что организм не машина. Нет никакой плавной линии. У одних скачок метаболизма происходит за часы, у других за дни. У третьих идёт рывками: прилив, истощение, повторный подъём. Наши модели плохо учитывали хаос физиологии, тысяч мелких факторов, которые у каждого разные: скрытые мутации, хронические инфекции, уровень стресса, даже качество питания.

Он остановился, посмотрел на коллег поверх очков.

– В итоге, где мы рассчитывали на ''порчу организма'' у пяти процентов, получили тридцать. Где закладывали смертность двадцать, получили сорок. Где прогнозировали постепенные косметические дефекты, вышли хаотичные мутации костей, кожи, глаз, абсолютно непредсказуемые.

Галловей сжала пальцы на ремне сумки:

– Мы ведь должны были понимать, что теория редко совпадает с практикой?

– Мы это понимали, -устало сказал Сандерс.
– Но были уверены, что диапазон ошибок окажется управляемым. Мы строили модели на допущении, что человеческий организм ведёт себя как система со сглаженной обратной связью. Оказалось, в случае с Хронофагом он скорее как хаотический осциллятор. Малейшее отклонение и результат уходит вразнос. Мы хотели слегка подкрутить метаболизм, а получили новый фенотип.

Баккер помрачнел.

– Значит, ваши ''успешные'' дети тоже сбой?

– Формально да, -кивнул Сандерс.
– Они не те, кем должны были стать по нашим моделям. Но именно их организм нашёл устойчивую траекторию. Мы пытались направлять, а природа сама выбрала путь, который ей удобнее.

Снаружи донёсся гул, по лагерю снова проехал грузовик с пустыми канистрами, и запах топлива проник даже сюда.

– В теории мы считали себя управляющими процессом, -Сандерс говорил глухо.
– На практике мы всего лишь наблюдатели за тем, как природа переписывает человека под вирус.

– Когда мы разрабатывали протокол, -продолжал Сандерс, ведя их между рядами палаток, где лежали испытуемые.
– Все строилось на предположении, что адаптация к вирусному вектору пойдёт по схеме контролируемой гипериммунной реакции. Предполагалось: первые сутки организм встречает ослабленный штамм, запускается каскад интерферонов, потом включаются Т-клетки, мы видим типичный подъём цитокинов, лёгкий криз, и через три-четыре дня - выход на плато. После этого наступает интеграция вирусного вектора в ограниченном объёме и формирование новой метаболической нормы.

Он помолчал, глядя, как медики в защитных халатах проверяют показатели у женщины лет сорока с красными глазами и трясущимися руками.

– А теперь реальность, -сказал он мрачно.
– Вместо равномерного плато пики и провалы. У части пациентов гиперцитокиновый шторм не прекращается неделями. У других наоборот, полный провал иммунитета, оппортунистические инфекции добивают быстрее, чем вирус успевает встроиться.

Баккер сдвинул брови:

– Почему так?

Сандерс развёл руками:

– В моделях мы использовали усреднённые данные. Средние показатели по популяции. Но оказалось, что Хронофаг в роли вектора - слишком вариабельная платформа. У него десятки точек входа в клеточный метаболизм, и ни один пациент не реагирует одинаково, в одних случаях идёт быстрая перестройка митохондриального аппарата, в других - резкое угнетение работы печени, у третьих - деградация нейронных цепей.

– То есть, -вмешалась Галловей, голос у неё дрожал.
– Вы даже приблизительно не понимаете, почему кто-то выживает, а кто-то умирает?

– В точности, -спокойно признал Сандерс.
– Мы знаем механизмы, но не можем предсказать траекторию. Наша версия Хронофага векторного типа - это не конструктор ''лего''. Это динамическая система с хаотической компонентой. В теории - воспроизводимость, на практике - индивидуальный хаос.

Он кивнул на группу молодых, сидящих под навесом. Их волосы выпали, кожа покрылась пятнами и люминесцентными нарывами, но они держались за руки и тихо переговаривались.

– Вот они, -сказал Сандерс.
– В теории должны были умереть: слабая конституция, низкая масса тела от недоедания, хронический стресс, но организм нашёл устойчивый вариант. Они - наши ''аномалии''. В статистике они выпадали бы как шум, но именно они выжили.

Баккер медленно покачал головой:

– Наша ''математика'' оказалась не про людей.

– Да, -с усталой горечью согласился Сандерс.
– Человек - не среднее арифметическое.

– Вот задница...
– первой заговорила Галловей, глядя на лежащих в боксе молодых мутировавших пациентов.
– Мы ведь знали, что всё пойдёт именно не по плану.

Баккер стиснул зубы, лицо стало каменным.

– Кейси толкнул нас в это, и президент тоже. С их точки зрения - это единственный вариант. Никаких этапов, никаких ограниченных выборок. ''Мир рушится, времени нет''. И вот результат.

– Результат, -зло повторила Галловей.
– Это жаренные крысы с голубями плацу, виселицы и дети с выжженными генами, которых они называют ''счастливчиками''.

Она резко повернулась к Сандерсу:

– Не вздумайте говорить мне про допустимые потери.

Тот поднял руки, будто хотел отгородиться.

– Я не оправдываюсь, доктор Галловей. Я фиксирую факты. Да, мы пошли сразу на людях. Все знали, что теоретические модели не выдержат столкновения с реальностью, но военные посчитали, что у нас нет выбора.