Чтение онлайн

Мы остановились у двери из темного дерева. На ней висела табличка: «Настоятель. Приемная». Рядом в штукатурку был вдавлен круглый знак лицензии Синклита, чтобы любой проверяющий мог увидеть: учреждение под надзором, все законно, все благочестиво.

Семен постучал.

Изнутри сухо ответили:

— Входите.

Комната настоятеля оказалась теплой, несмотря на утреннюю прохладу. Не потому, что тут топили, а потому что здесь работал постоянный контур сохранения тепла. Экономичный, аккуратный. Тот самый стиль, который обожают люди, привыкшие к лицензированным практикам: ничего лишнего, все по регламенту, все подконтрольно.

Пахло воском, ладаном и бумагой. На стене висели иконы, но рядом с ними стоял шкаф с папками и отчетными книгами. Храм и канцелярия в одном флаконе.

За столом сидел настоятель.

При хорошем освещении у меня получилось разглядеть его получше. Ему было лет сорок, может, чуть больше. Лицо сухое, выбритое, с выражением спокойного превосходства. Такие люди не кричат. Им не надо. Они привыкли, что их слушают.

На правой руке у него красовался перстень с печатью Синклита. На перстне тонкими линиями шли руны учета и ограничения. Лицензия не просто давала право колдовать. Она еще и фиксировала, как именно ты колдуешь. Для чиновника это был контроль. Для меня — весьма полезная уязвимость.

— Семен, — произнес настоятель ровно и холодно, не глядя на смотрителя, будто тот был просто предметом мебели. — Оставь нас.

Тот на миг замялся, бросил на меня взгляд, в котором смешались злость и недоумение, и поспешно вышел.

Когда дверь за ним закрылась, настоятель поднял на меня глаза.

— Дитя мое, — сухо произнес он. — В приюте святого Никодима не воруют.

Он сказал «не воруют» так, будто в приюте не болеют и не умирают.

Я молчал. Пусть продолжает. Лицензированные маги любят слышать свой голос.

Настоятель положил ладонь на стол. Рядом лежала тонкая серебряная цепочка с крестиком. Но крестик был не украшением. Это был фокус, якорь для внушения.

— Ты был замечен на кухне у благотворительницы, — продолжил он. — И ты дерзишь смотрителю. Это означает одно из двух. Либо ты очень глуп. Либо ты считаешь себя… особенным.

Я поднял глаза и посмотрел на перстень. Не в упор, а как бы случайно, чтобы не спалиться.

— Я не крал, — тихо ответил я.

— Это мы сейчас выясним, — спокойно парировал он.

И я почувствовал, как вокруг него начинает формироваться структура чар.

Не грубая, как у уличных ведьмаков, и не мощная, как у боевых магов гвардии. Это было другое: тонкое давление на волю, легальная «духовная практика». Такие чары обычно называли мягко: наставление, исповедь, вразумление. Однако на деле это был инструмент ломки, но без синяков, чтобы не портить статистику смертности.

Он взял крестик двумя пальцами и тихо произнес формулу, делая вид, что молится. Эфир в комнате сразу потек в нужную ему формацию, как вода по выкопанной канавке.

Именно этих канавок я и ждал.

Любое внушение имеет два компонента: источник энергии и канал к цели. Источник настоятеля находился не внутри него. Клирик подпитывался от комнатного контура, от реликвий, от оберегов на стенах. А канал он строил через лицензированный перстень: там стояли руны точного дозирования, чтобы внушение ограничивалось «допустимо возможным».

Если я ударю по нему своей слабой искрой, ничего не будет. Он даже не заметит. Если я попытаюсь перебить чары напрямую, он просто задавит меня силой подчиненной ему сети.

Значит, надо сделать так же, как с Семеном, но умнее: не разряд в руку, а удар через регулирующий всю приютскую деятельность регламент.

Я сжал в рукаве свой проволочный ключ. Он был грубым, но уже настроенным на приютскую сеть. Ночью я подсоединился к паразитному узлу общего оберега. Сейчас оставалось сделать еще один шаг: дать чарам настоятеля точку утечки. Но состряпать это так, чтобы она выглядела как его собственная ошибка.

Я опустил взгляд, как испуганный мальчишка, и сделал маленькое движение пальцами у края рукава. Проволока коснулась кожи запястья.

В этот момент я не «колдовал» в привычном смысле этого слова. Я сделал простое инженерное действие: замкнул микроконтур между собой и источником подпитки. А дальше просто подождал, пока настоятель сам нажмет на рычаг.

И он нажал.

В комнате будто стало тише. И мгновенно появилось давление в голове, словно рука, которая берет за затылок и мягко наклоняет.

— Скажи правду, — произнес настоятель.

Его внушение пошло по привычному каналу сети. Но по пути часть потока провалилась в мою утечку и вернулась обратно. Но не в меня, а в лицензированный перстень, в руны контроля, только с маленьким сдвигом фазы. Это как пустить воду в трубу, а потом незаметно приоткрыть отводной клапан: вода ударит туда, где, по мнению системы, все закрыто.

Настоятель моргнул. Его глаза на миг потеряли уверенность.

Он чуть сильнее сжал крестик, добавляя мощности, как делают все, кто уверен, что проблема в сопротивлении подопечного.

Именно этого я и ждал.

Перстень на его руке едва заметно потеплел. Руны контроля вспыхнули слабым светом. Не для меня или настоятеля, а для внутренней фиксации факта превышения давления в практике внушения. А это, ни больше ни меньше — потенциальная жалоба и вероятная проверка от вышестоящих органов.

У настоятеля дрогнул кадык.

Теперь внушение стало давить не на меня. Оно начало прессовать лично его. Не так, чтобы вломить и свалить, но достаточно, чтобы инициировать то, чего многие маги боятся больше боли: факт нарушения регламента.

Настоятель на секунду закрыл глаза и скривился, будто проглотил что-то горькое.

Я уловил в его голове короткий, непроизвольный обрывок мысли. Он не касался меня. Он крутился вокруг возможной проверки: «так нельзя, особенно сейчас… отчеты, подписи, комиссия».

Он резко отпустил крестик. Давление исчезло.

Мы просто стояли друг напротив друга. Я тяжело дышал, изображая, что мне стало плохо от «исповеди». А он внимательно смотрел на меня. Но уже иначе. Не как на сироту. Как на переменную, которая не укладывается в форму.

— Любопытно, — медленно произнес он. — Ты умеешь защищаться.

Я пожал плечами, стараясь, чтобы жест выглядел максимально беспомощным.

— Я просто не хочу умирать, батюшка, — добавил я дрогнувшим голосом.