Чтение онлайн

Я прошел мимо, не реагируя, словно ничего не произошло. Незаметно перекинул сверток из-под рубахи себе под подушку — хлеб пока был только моим. Но предназначался не только для меня.

Мышь высунулась из-за нар, будто настоящая полевка из норки — носом вперед.

— Ну? — прошептала она, когда фигура Семена исчезла из поля зрения. — Тебя… не сослали в рудники?

— Как видишь, пока нет, — ответил я таким же шепотом. — Буду при настоятеле.

Глаза у нее округлились.

— То есть… с бумагами? — в ее мире это звучало почти как «на троне».

— С бумагами, — кивнул я. — И, возможно, с ключами.

Последнего она не поняла, но запах выгоды уловила. Глаза у нее сузились, взгляд стал еще внимательнее. Она хотела еще что-то сказать, но в этот момент приютский колокол прозвонил общий сбор на утреннюю молитву и завтрак.

Кирпич объявился чуть позже, когда нас уже погнали на работу — кого на двор, кого на кухню, кого в мастерские. Утреннюю дозу полоскания он забрал еще вчера вечером, слив ее в неизвестно где раздобытую бутылку.

Опухоль на его щеке заметно спала. Не полностью, конечно, но от ярко-красного флюса остался лишь плотный опухший валик. Лицо все еще было перекошено, но взгляд — уже ощутимо трезвее.

Он перехватил меня у выхода во двор, как будто бы случайно.

— Ну что, лекарь, — произнес он негромко, чтобы Семен, стоящий у двери, не услышал, — ночью не сдох, зуб не вывалился.

— Уже хорошо, — ответил я. — Как боль?

— Еще есть, — признал он. — Но… не рвет. Раньше, как отдаст в висок — хоть волком вой. Сейчас тупо ноет. И спал. Два раза просыпался, но не от того, что зуб ломило, а по привычке.

Это была высшая похвала.

— Продолжим, — коротко произнес я. — Три дня еще — и сможешь даже яблоком хрустнуть. Только не сразу.

Он поморщился.

— На яблоки еще заработать надо, — буркнул он. Секунду помолчал, а потом вдруг добавил, отводя взгляд: — И да. Я своим скажу, чтоб тебя… — он поискал подходящее слово, — меньше дергали. Пока ты мне нужен.

— Уже неплохо, — кивнул я. — Скажи еще, что меня к настоятелю перевели. Пусть знают, что, если кто меня сильно помнет, настоятель вопросы задавать начнет. А вопросы сверху здесь никому не нужны.

Кирпич удивленно хмыкнул.

— Ишь ты, тонко режешь, — заметил он почти с уважением. — Скажу. Только учти, Лис… — он ткнул мне пальцем в грудь, едва не поставив там новый синяк, — если зазнаешься — сам первым по лестнице полетишь. Я таких «особенных», знаешь где видел.

— А я таких «вожаков», — спокойно ответил я. — Вчера один такой меня убить пытался. Не срослось.

Кирпич на секунду потерял дар речи. Затем угрюмо ухмыльнулся, поднял кулак и… нехотя опустил обратно.

— Вали отселе, червь бумажный, — толкнул он меня рукою в плечо, да так, что я отлетел. — Пока я добрый.

Меня действительно ждала другая работа.

Вместо того, чтобы таскать ведра или разгружать повозки приказчиков, меня отправили помогать при канцелярии. Официально — за старательность и «некоторые способности к грамоте». Неофициально — чтобы убрать с глаз Семена раздражающий фактор, но при этом продолжать держать под надзором.

Меня посадили за маленький столик, выдали гусиное перо, простую железную перочистку, чернильницу и стопку сероватой, шершавой бумаги.

— Писать умеешь? — насмешливо спросил помощник настоятеля, сутулый парень в сером, не то монах, не то писарь.

— Немного, — уклончиво ответил я.

«Немного» означало, что я писал каллиграфией, которой учили сына дворянского рода, быстро, без клякс, помнил все уставные формы и даже пару древних стилей. Но показывать это сразу было бы глупо.

Мне дали образец — расписку о выдаче пожертвования: «Принято от купца такого-то столько-то ведер крупы для потреб сирот…» и велели переписать.

Я вывел первую строку нарочито неровно, будто вспоминая буквы. Вторую — чуть ровнее. К третьей рука якобы вспомнила правильный наклон и пропорции, но с легкими огрехами, которые мог бы допустить смышленый мальчишка, учившийся у какого-нибудь полуграмотного дьячка.

Писарь склонился, посмотрел.

— Сойдет, — буркнул он. — Для реестров хватит.

Я отметил, что его собственные записи были куда хуже. И это меня вполне устраивало.

Пока он копался в шкафу, я краем глаза пробежался по столу: списки благотворителей, ведомости о приходе и расходе, описи имущества, жалобы, рапорты о смертности.

Смертность, кстати, была занижена. За минувшее время по обрывкам разговоров и букету общих болезней я уже успел понять: умирали чаще, чем значилось в книгах. Настоятель предпочитал не портить цифры. Полезная информация на будущее.

Но сейчас меня интересовали не бумаги, а то, что было под ними.

Пол.

Кабинет настоятеля, где я был утром, находился в конце этого же коридора. Узел подпитки располагался под ним, но поле от него расходилось по всей длине здания. Здесь, в канцелярии, эфир был чуть слабее, но все равно намного гуще, чем в общей спальне.

Пока переписывал формы, я прощупывал пол ногами. Детская стопа — хороший датчик: через нее легко проходила любая вибрация.

Из одного места, ближе к стене с иконами, исходило едва ощутимое тепло. Там эфир стекался плотнее. Значит, один из контуров от узла шел прямо сюда. Возможно, тут стоял не просто киот с иконами, а маленький вспомогательный фокус.

Я почувствовал и запомнил это место, даже не поднимая головы.

Работа оказалась нудной, но полезной. Я переписывал одни и те же фразы, но между строк вылавливал то, что в будущем могло стать рычагами: имена купцов, суммы пожертвований, даты приезда проверяющих из епархии. Несколько фамилий мне показались знакомыми — я когда-то видел их на заседаниях Синклита.

Где-то там, в другом конце города, эти люди считали, что контролируют такие места, как Никодимовская яма. А здесь, в этой самой яме, я начинал понимать, насколько они далеки от реальности.

К полудню у меня заныла спина. Слабое тело плохо переносило долгие часы сидения так же, как тяжелую физическую работу. Я попросил отойти в нужник — писарь махнул рукой, даже не взглянув на меня. Для него я уже стал чем-то вроде элемента интерьера: полезный предмет, который делает за дьячка его грязную работу.