Чтение онлайн

— А ведь если совсем мало намазать, не поможет поди-ка? — упрямо возразила она.

— Поможет, — отрезал я. — Это не щи, где, чем больше капусты, тем гуще. Тут, если переборщите, получите ожог вместо облегчения. А мне потом скажете, что ведьмак Фросю сжег. Да еще и черпаком по шее зарядите. Мне это надо?

Она хмыкнула, но спорить не стала.

— И еще раз повторю, — добавил я уже тише. — Не мажьте позвоночник. Только по бокам, на мышцы. Позвонки лучше не перегревать. От этого только хуже станет.

Фрося прищурилась, постояла, уставившись на плошку, потом перевела взгляд на меня.

— Ладно. Перед сном попробую. Если сдохну — убью.

— Если сдохнете, — мрачно усмехнулся я, — чую, придется мне с вашим котлом возиться. Так себе перспектива. Спина у меня пока не лишняя.

Она фыркнула — почти как Мышь, только глухо — подхватила узелок с листьями, плошку с мазью и, оглядевшись по сторонам, шмыгнула к черному ходу своей каморки.

Я остался в закутке, вытирая камень и смывая остатки мази с пальцев. Вокруг так остро пахло горчицей, что я с трудом удерживался, чтобы не чихнуть.

— Ты ее и правда решил вылечить? Думаешь, поможет? — шепотом спросила Мышь, высовываясь из-за сарая. Я и не сомневался, что она затаилась где-то рядом и беспардонно подслушивала.

— Думаю, да, — равнодушно ответил я, всем своим видом показывая, что ее внезапное появление не стало для меня сюрпризом. — Если не будет геройствовать и не намажет полспины сразу — к утру станет легче. Через три дня — еще. Через неделю, если не забросит упражнения, сможет наклониться к котлу без боли и мата.

— А если забросит? — с практическим интересом уточнила она.

— Тогда все вернется, — пожал я плечами. — Но в этом случае она уже точно будет знать, что могла бы добиться лучшего, но поленилась.

— Интересная у тебя магия, — недоверчиво проговорила Мышь. — Первый раз слышу, чтобы маг не просто колдовал, но еще и учил делать какие-то там упражнения.

— Это не магия, — усмехнулся я. — Это физиология.

Новый день начался с привычного для приюта шума — кашель, ругань, плеск воды из бочки, шаги Семена в коридоре. Мышь дышала уже заметно легче. Она все еще кашляла, но уже не так, как раньше: без того отчаянного, раздирающего хрипа. Тим в это утро уже не сипел, как ржавая петля, голос у него стал ровнее и объемнее. Кирпич продолжал мрачно ворчать, но флюс на щеке почти исчез. Фрося на раздаче двигалась чуть свободнее и теперь ругалась скорее по привычке, чем от боли.

Мази, отвары, растирки, упражнения — все это понемногу работало. Маленькая, тихая алхимия, незаметная для тех, кто привык к громким заклятиям.

Но сегодня мне нужна была другая наука. Та, что работала не с телом, а с эфиром.

После молитвы и завтрака меня снова отправили в канцелярию. Писарь даже не взглянул в мою сторону. Просто указал на стопку бумаг и буркнул:

— Эти — переписать. Эти — в опись. Только без самодеятельности, понял?

— Как скажете, — ответил я и сел за работу.

Перо в руке скрипело по серой бумаге, чернила пахли железом и дубовой корой. Но мысли мои крутились вокруг другого.

Я ждал, когда писарь уйдет.

Фрося вчера с негодованием обмолвилась, что каждый день у него был свой особый ритуал: ближе к полудню он шел на кухню за дополнительной кружкой кваса и куском хлеба якобы для поддержания сил. Вчера на это ушло минут десять. Не так уж и много, но мне должно хватить.

Сегодня он начал ерзать раньше обычного — то ли квас вчера был слабее, то ли отчеты — скучнее. Наконец, отложил перо, крякнул и встал из-за стола.

— Не тронь тут ничего, — хмуро пробурчал он.

И ушел.

Дверь за ним закрылась. В коридоре послышались размеренные шаги, удаляющиеся в сторону кухни.

Время пошло.

Я спокойно отложил перо, поднялся и направился к стене с иконами.

Киот висел высоко. Перед ним — подставка для свечей. Вчера я уже прислонялся сюда из-за мнимого недомогания, прощупывая эфир под полом. Сегодня мне нужно было сделать то же самое — но с небольшим добавлением.

Я оперся ладонями о подставку, как будто хотел перекреститься. Для вида наклонился — мало ли кто зайдет. А другой рукой быстро вынул из рукава тонкую медную проволоку.

Я изготовил ее вчера поздно вечером. Выпрямил, очистил от патины, нанес ногтем крошечные, почти невидимые насечки-руны, вдавил в них угольные дорожки. Это были, конечно, не полноценные формулы. Скорее, указатели: «сюда», «туда», «меньше», «больше». Простейший резистор и разветвитель.

Я не собирался встраиваться напрямую в узел. Я лишь хотел сделать то, что делал уже множество раз, правда, в лаборатории и под жестким контролем: повесить на готовый контур еще один, паразитный, виток. Так я смогу гораздо легче и незаметнее извлекать эфир.

Внизу, у самого плинтуса, виднелась маленькая трещина в доске. Вчера я приметил ее, когда задержался возле икон.

Я быстро просунул туда один конец проволоки, другой протянул вдоль края подставки к основанию киота и прижал его по всей длине кусочками воска от свечного огарка, который позаимствовал здесь же. На конце оставил маленькую петлю — контактную точку.

Внизу, под полом, проволочка уже касалась поля основного контура. Не узла, нет — это было бы слишком смело. Всего лишь одного из питающих каналов, в котором эфир перетекал, как кровь по вене.

Я на секунду замер, задержав дыхание.

Контакт.

Тоненькая вибрация прошла по проволоке, щекоча пальцы. Как если бы к моей коже прикоснулись колеблющейся струной. Я тихо выдохнул, отпустил.

Теперь у меня было то, чего не было ни у одного ребенка в приюте: своя устойчивая дистанционная подпитка.

Внешне здесь почти ничего не изменилось. Но на деле у меня появился канал, по которому я мог снимать показания с узла и — при необходимости — чуть-чуть уводить энергию в сторону.

Я вернулся к столу ровно в тот момент, когда в коридоре послышались шаги писаря. Сел, взял перо. Чернила еще не успели высохнуть на кончике — выглядело так, словно я и не вставал.

— Че сидишь, как истукан? — недовольно буркнул писарь. — Работай.

Это была одна из его дежурных фраз, к которым я уже начал привыкать. Поэтому, не обратив на нее особого внимания, я продолжил скрипеть пером.

Часть меня действительно писала. Другая часть считала.

Узел под иконой был, по сути, миниатюрным, очень стабильным реактором старого типа: реликвия, кристалл, освященный оберег. Неважно, как его называли, суть была одна. Он держал на себе часть нагрузки приютской сети, сглаживая пики. Если отсюда снимать по капле, система этого даже не заметит. Если же зачерпнуть целое ведро — рванет так, что почуют даже в епархии.