Чтение онлайн

Чуть живой от нанесенных в кровавой битве ран и увечий был взят постыдно в плен князь ругов Яромир. Когда первые, еще блеклые, солнечные лучи осветили пепел пожарищ, и властитель руян увидел опустошительный разгром и осквернение древних святынь, по его иссеченному шрамами и морскими ветрами лицу скатились скупые мужские слезы. Змеиной тихой поступью к нему подошел один из магистров Ордена меченосцев и своим вкрадчивым голосом из-под черного забрала омерзительного рогатого шлема сказал:

– Это последнее, что узрели твои глаза, князь!

И громко расхохотался.

Яромир дернулся было к нему в праведном гневе, намереваясь раздавить скользкую гадину - но его крепко держали темные рыцари мертвой хваткой. Князь от бессилья заскрипел зубами. Магистр взмахнул рукой из-под широкого черного плаща, подав условный знак - князя тут же повалили на землю и ослепили. Однако напрасно служитель зла надеялся услышать от него слово мольбы или хотя бы стон - Яромир не издал больше ни звука. Тогда отвратительное лицо меченосца исказила страшная гримаса, и он люто прошипел:

– Бросьте его в подземелье моего замка - и пусть память о нем сгниет вместе с его костями!

Развернулся - и огромным черным нетопырем пошел прочь...

Когда через несколько дней весть о падении Арконы достигла Великого Княжества Неманского, из стольного града Ковно во все стороны засобирались гонцы со страшным известием. Всем было ясно, что грядет не просто новая война с меченосцами - а что вскорости сатанинский Орден навалится всей своей злобной мощью на еще свободные от его власти земли. Но в тот же самый день, когда весть о разрушении Руяна объединенной ратью данов и меченосцев докатилась до Ковно, из орденских земель к Великому Князю прибыл гонец, и, недобро и нагло усмехаясь своими рысьими глазами, вручил правителю неманской державы от совета магистров Ордена меченосцев запечатанную сургучом грамоту. В ней высшие иерархи Ордена приносили свои лживые соболезнования в связи с событиями в Арконе и тут же лицемерно сожалели, что их войска прибыли туда слишком поздно, чтобы предотвратить, как было написано в грамоте, кровавую междоусобную распрю данов и руян, приведшую к таким плачевным и разрушительным последствиям. Черные рыцари всячески порицали и осуждали вероломство конунга Вальдемара и даже озаботились судьбой князя ругов Яромира, сгинувшего после взятия Арконы неизвестно куда, а также обещали приложить все усилия, дабы впредь не допускать таких ужасающих событий. И для этого Орден предлагал заключить с Великим Княжеством военный союз, называемый Унией, и клялся князю в вечной дружбе и искреннем миролюбии. А в знак доброй воли и согласия на таковой договор, совет магистров Ордена просил Великого Князя принять от себя советников, как было написано, по всем вопросам с неограниченными полномочиями, а также разрешить беспрепятственное и свободное перемещение любых отрядов меченосцев по всем дорогам Великого Княжества.

Неслыханно наглое и оскорбительное для княжеской чести предложение было зачитано вслух и встречено гробовым молчанием. Первым желанием Великого Князя было изорвать грамоту в клочья - а гонца изрубить в куски. Однако это означало бы неминуемое объявление войны Ордену меченосцев. И коварные магистры не только наверняка были готовы к такому повороту событий, но, вполне вероятно, именно этого добивались и даже страстно желали. В таком случае они попросту могли обвинить уже самого неманского правителя в вероломстве - что, мол, на предложение дружбы и добрососедских отношений Великий Князь ответил убийством посла. Но к новой войне с меченосцами, случись она завтра, неманские земли еще не были готовы. Согласиться же с такими унизительными по своей сути предложениями означало попросту, без боя, сразу же отдаться во власть черного Ордена. Ничего не скажешь - ловушка была расставлена весьма коварно, с расчетливой тщательностью и дьявольским умом.

Однако князь, потемнев лицом, но совладав с бушевавшей внутри бурей, ответил послу, что предложение это несколько неожиданное и его надо хорошенько обсудить, так как он, хоть и Великий Князь, но является верховным властителем неманских земель скорее по старинному обычаю и прадедовскому завету, нежели единоличным владыкой, а сами вотчины Великого Княжества управляются каждая на свой лад. Обсуждение и обдумывание столь серьезного и важного вопроса, а также вынесение решения по нему займет некоторое время. Однако в знак доброй воли и уважения к Ордену, великий князь тут же, не мешкая, разошлет гонцов во все стороны неманских земель с этой вестью. Великий князь сожалеет, что он пока не может до вынесения решения ни пропускать отряды меченосцев в силу постоянной распутицы и неухоженности из-за этого неманских дорог, ни покамест принять у себя орденских советников. Но он готов всегда и с радостью встречать и принимать в Ковно любое посольство от Ордена, дабы не было подозрений в нарушении перемирия и добрососедских отношений с его стороны. За сим великий князь сослался на свою чрезмерную загруженность делами и сухо дал понять, что более не задерживает посла.

Менее чем через час гонцы из Ковно помчались торными и неторными тропами во все вотчины и закоулки Великого Княжества. Всем было понятно, что князь просто-напросто тянет время перед лицом страшной угрозы, и будет собираться с силами. Однако выдюжит ли неманская земля натиска темных сил на этот раз, пока было неясно.

Непонятно это было и двум старейшинам земниковских родов, Брылю Бирзулису и Бортню Бубиласу, ехавшим бок о бок по лесной дороге на Вечевой Сбор. И тот, и другой думали о наставшей опасности и тихо вели неторопливую беседу.

– Мне кажется, сосед, тут одними лесными дозорами на кордонах уже не отделаешься, - сказал Брыль Бирзулис, придерживая своего не в меру торопившегося коня.
– Придется доставать из сундуков запылившиеся секиры да кистени - и созывать ополчение.

– Ну, до ополчения сейчас, я мыслю, пока еще не дойдет, - задумчиво ответил Бортень.
– Я вот думу думаю, что преподнесет нам Кориат Довмонтович, что для нас сообразит, старый лис?

– А что там думать?
– сказал Брыль.
– Он всё так по-хитрому обустроит, что быть теперь тебе снова воеводой, соседушка, в четвертый раз. Уж как пить дать - попомнишь мои слова. Да и то дело - кому как не тебе снова булаву взять? Одно дело воеводой в мирное время быть, когда хлопот воинских не в пример меньше, чем хлопот по хозяйству. А они куда как приятней, нежели ратные дела. Ну и там почет, уважение и всё такое, что прилагается также. А иной расклад, когда лихо не сегодня, так завтра нагрянет. Тут уж, как говорится, не до жиру.

– Да я не о булаве хлопочу, - прогудел Бортень.

– А ты вот похлопочи!
– перебил его Брыль.
– Об этом как раз и надобно хлопотать!

– Да что булава?
– сказал воевода и махнул рукой.
– Так, безделица, да и только. Сила ведь не в булаве - а в руке, ея держащей.

– А что, неужели твои руки утратили крепость?
– хитро улыбнулся хозяин Пригорок.
– Ты вот только мне не заливай про это, ради светлого солнца.

– Я, друже, о силе душевной говорю, о нутряной. О ней беспокоюсь - достанет ли ее у меня?

– О как ты круто завернул!
– удивился Брыль.
– Нутряная сила. В точку сказано, хорошо.

И, смерив взглядом воеводу, спросил:

– А что, ты усомнился в себе что ли, сосед?

– Ни в себе, ни в крепости своей душевной я не усомнился вовсе, - ответил Бортень.
– Но тут, ежели такая лихая напасть над нашими главами сгущается, не просто воевода нужен, что силой, и разумом, и духом кременным не обделен. Тут иное надобно - больше, нежели все это, вместе взятое.

– И что же это?
– изумился Брыль.
– Или кто?

– Витязь, - просто сказал Бортень.
– Здесь надобен витязь. Тот самый, каким был воевода Лютень, хвала небесным богам. Вот уж воистину был великий и славный воин - я ему, увы, не чета.

Брыль даже не нашелся, что и сказать в ответ - возразить было нечего. Сказать, чтобы Бортень не уничижал себя - означало пойти супротив правды. А поддакнуть и согласиться, в свою очередь вроде бы как получалось, что Брыль и сам считает нынешнего воеводу никуда не годным, пусть и в сравнении с героями прошлого. И так, и эдак - сплошное неудобство выходило: куда ни кинь, всюду клин. И Брыль даже заерзал в седле от этих мыслей.

Однако Бортень на душевные терзания соседа не обратил ни малейшего внимания, ибо размышлял об ином, полностью погруженный в свои собственные думы.

– Витязь надобен нашему краю, - говорил воевода.
– А такового, сколь я ни мыслил, нет среди нас. Или стары через меру, немощны, или слишком молоды и юны все те, кто мог быть витязем назван. Я вот сколь ни перебирал в памяти своей всех воев нашего рода да ратников нашей дружины - не зрю я пока такого достойного, дабы всё в нем было в меру и как надобно. Кто вельми умен - того боги крепостью телесной малость обделили, а у кого силы через край - тому разумом изворотливей и смекалистей быть надо. А у кого и то, и другое в избытке имеется - у того стержень нутра хлипкий, ненадежный, кременного духа в нем нет. Или не выросли еще витязи в нашей земле - или, увы, срамота великая нам, что не взрастили мы сами таковых.