Чтение онлайн

Верно-то верно - да не совсем. Ибо слово-то это - и не имя вовсе, а так, всего лишь прозвище. И, как говорили знающие люди, на древнем степном говоре означает оно... "никто"! А ведь так ответить на вопрос "Ты сам кем будешь?" в лихом Диком Поле мог кто угодно!

Вот так-так, это что же такое получается? Ни имени у того чародея нет, ни родословной? Он сам есть - а вот кто он, нам того не ведомо? Загадка - да и только!

Однако же не всё так плохо, как кажется на первый взгляд. И если стерлось из памяти людской истинное происхождение и настоящее имя того удивительного чародея, то, может, стоит обратиться к памяти иных народов и племен? Скажем, к преданиям волшебной нелюди - народа Дивов или племени барздуков? И, как ни странно, самодивские легенды и рассказы мелкого народа чуди и проливают нам свет на загадку того таинственного витязя.

***

Испокон веку у земников, той самой сказочной чуди, про которую у нас и рассказ, водилась такая привычка малевать разные рисунки из жизни своей - да только и не в книгах вовсе (кои земники не очень-то и жаловали, если честно). А рисовали прямо на домашних дверях и заслонках печей, крышках старинных сундуков и липовых колодах ульев, а то и просто иной раз прямо на днищах огромных глиняных блюд или на крышках своих пивных бочек да кадушек для солений - а чего уж там мелочиться? И картинки эти были просты и незатейливы - то сбор урожая, то пирушка там какая шумная, а то еще что-нибудь в этом духе, что у любого искушенного зрителя могло вызвать лишь улыбку. Однако же самим барздукам эти простецкие картинки очень даже нравились: ибо рисовали они лишь то, что видели сами - а видели-то они чаще всего самих себя, своих друзей да соседей. Вот намалюет один такой земник себя и кого из приятелей своих - да и пригласит затем их к себе в гости. Стоят, пальцами тычут, гогочут громко, да еще и обсуждают весело - кто получился на картинке этой хорошо, а кто так себе, посредственно. Ну, понятное дело, что хорошо там мало кто получался - а потому, чтоб ясно было, кто есть кто и что там за событие изображено, иной раз снабжали рисунки эти смешливыми надписями, а то и вовсе потешными, но грубыми виршами, как-то: "Парамон и его кобыла, которую муха укусила" или "Кто кого поборет всхватку - получит два яйца всмятку!"

Однако такая забава, пусть и грубоватая, вскоре также претерпела свои изменения. И дело здесь в том, что земники страшно любили загадки загадывать и разгадывать - и очень гордились этим своим умением. И вот как-то один такой смекалистый земник (время, увы, так и не сохранило до нас его имени) - а может, и не один, что, впрочем, совершенно уже неважно - вдруг как-то взял да и догадался превратить эти потешные картинки в эдакие рисованные загадки! Раз уж всё равно не понять, кто там есть кто, и оттого надписи всякие поясняющие приходится делать, то зачем же нужно, чтобы строки эти прямо указывали на того, кто там изображен? Уж не веселей ли поступить как раз наоборот - надписью этой всего лишь намекнуть на того, кто там изображен, как в загадке? Идея эта так пришлась по душе барздукам, что они с большой охотой и готовностью сочиняли всякие вирши-загадки и щедро снабжали ими свои незатейливые рисунки. И затем шумно и долго спорили и обсуждали, что же такое они да значат. Так и появились многочисленные потешные малеванные изображения, да еще с не менее развеселыми стихами-загадками: "Что это за Маркел, что пирогов отродясь не ел?" А поскольку рисовали картинки эти попервах на липовых досках, да на бересте, да на лубе, то и прозвали их лубочными, а то и попросту лубки.

Забавой своей этой и умением малевать такие вот веселые потешки земники очень гордились - и важничали всегда чересчур, всем и всюду доказывая первенство свое в этом деле.

Дивы те, правда, оспаривали это частенько - в том числе и умение рисовать, которое, мол, по их словам, барздуки именно у них-то и переняли когда-то в незапамятные времена. Но кто же того не знает, что дивам как раз в этом деле веры-то особой и нет, и быть не может - ибо ежели послушать Дивный Народ, так ну прямо буквально всё на белом свете они же и придумали: и песни, и стихи, и живопись всякую. А остальные народы, люди и чудь то есть, всего лишь только переняли у них все эти умения, да переиначили кое-как, тяп да ляп, каждый на свой лад. Однако так ли это было на самом деле или же нет, про то досконально лишь одним вышним богам и ведомо: так что правды тут какой-то одной и не сыскать вовсе - у всякого она своя. Справедливости ради все же стоит отметить, что и дивы тоже умели такие вот картины рисовать - но только не в пример искусней, чем барздуки. Однако же, что есть, то есть, любовью такой, как у земников, рисунки такие потешные у дивов отродясь не пользовались. Так что есть очень веские основания полагать все же, что именно народ барздуков и был первым и придумщиком, и составителем таких вот потешных народных картин с забавными виршами-подписями в виде загадок. А уж от земников-то, видать, умение это и нам, людям, передалось.

И вот что удивительно - среди этих старых, затертых временем картин мы часто находим весьма странные изображения одного и того же образа: витязя-чародея, со златострунными гуслями, с длинным чубом на голове и пышными усами, сидящего скрестив ноги в красных сафьяновых сапогах под зеленым дубом в чистом поле. Рядом стоит конь белогривый, а в небе парит сизый сокол. Копье-ратовище воткнуто в землю, с бунчуком и хоругвью гербовой - а на дубе том кудрявом висят его торба-волосянка, да баклага-горлянка, да меч-кладенец. И надписи в виде вирша-загадки:

"Сидит витязь,

В гусли играет.

Что задумал -

Всё так и бывает.

Смотри, не смотри

Всё равно не узнать

Откуда я родом

И как меня звать.

Кому ж приключилось

В степи побывать -

Тот может и имя

Моё угадать!"

Или вот еще такой стишок:

"Я витязь-чародей,

Ни о чем не тужу,

Лишь с трубкою своею

Волшебною дружу.

Какого же я роду -

Каждый это знает,

Кто по свету бродит

И судьбу пытает..."

И были эти картинки у земников в большом почете - малевали их на кленовых и дубовых полотнищах дверей, вышивали на коврах и рисовали на кувшинах, каждый раз подмечая всё новые и новые подробности его похождений - то как черти от него разбегаются в разные стороны, то как он на мохнатой бурке плывет себе по воде, да еще на гуслях себе наигрывает.

И никого из барздуков подписи эти смутить не могли - ибо кто ж не знал тогда похождений того чародея знаменитого, защитника всего Великолесья и Дикополья от происков зла?

Рассказывали, что давным-давно, еще в дни своей юности, в одной далекой стране, что лежит там, далеко, на восходе солнца, за дивной Ра-рекой, служил тот витязь одному незнаемому правителю. Служил ему верой и правдой тридцать лет и три года - да только не заслужил от того царя себе ни коня, ни вола, ни даже доброго слова. И ушел тот витязь блукать по свету, правды искать да за добро грудью стоять. И сапоги те, красного сафьяну, что были на том чародее, не простые были - а говаривали, что могли они своего хозяина по воде, что посуху нести. А торба-волосянка та тоже была волшебной - ежели знать слово особое, да сказать его, когда надо, то выскакивала из той торбы тьма-тьмущая силы нечистой, и исполняла все твои приказы и желания, а затем назад в торбу пряталась. Да и баклага-горлянка тоже необычная - была налита в ней солнечная Сурица, вода живая, напиток светлых богов, что глотни ее, и будешь запросто понимать птичий или звериный язык. И достались те дивные вещи витязю этому лукавством да хитростью, когда он взялся рассудить трех чертей, бившихся за них на степном кургане. Посмеялся тогда чародей тот над нечистью, взвился на своего коня, да и ускакал вместе с сокровищами, кои теперь ему служат верой и правдой и по сей день.

А конь тот гривастый, что на рисунках на клячу частенько смахивал, был также не просто обычный конь. Нет, не было вовсе у него никаких крыльев, как про то в сказках говорится - но понимал он человеческий язык и мог вынести своего хозяина из любой беды. И заслужил его нелегким трудом тот чародей, выпасая диких кобылиц у одной древней ведьмы - и строила та злобная карга ему всякие козни, лишь бы не отдавать в награду своего чудо-коня, что жар ест. И что с того, что не вышел он ни статью, ни мастью, ни видом своим? Это ведь только хорошего коня выбирают по стати, да по костяку, да по мышцам крепким. А у чудесного скакуна это всё то ли исчезло, то ли утратилось, то ли забылось. Но зато такой чудо-конь мчится, не поднимая пыли и не оставляя следов - летит стремительной птицей над самыми верхушками деревьев и камышей, подобно вольному ветру.

А уж про меч-самосек, да про копье волшебное, да про лук-самострел и вовсе легенды ходили, что достал то оружие дивное чародей этот из старого великанского клада, на который заклятье было положено на девяносто девять голов. Уж как он то заклятье страшное силы своей лишил - это лишь богам и ведомо: да только вот сумел он как-то сокровищами теми завладеть. И пуще огня боялась нежить и нечисть разная огненных стрел того чародея и молнией блистающего клинка, когда он их обнажал.

Однако же не только силой этих волшебных вещей силен был тот чародей. Владеть древними сокровищами, используя их чары - дело нехитрое и большого ума для этого не надо. А вот суметь завладеть ими - тут уж действительно нужно быть самому исполином духа. Таким он и был, чародей этот, про которого все в Неманском краю знали от мала до велика, и пересказывали его похождения каждый раз всё с новыми и новыми подробностями.

Ибо каждый раз всё новые и новые слухи о его подвигах доносились из беспокойного Дикого поля, что лежало где-то там, далеко на юге, за окраинами Великолесья, куда ныне простирались владения Великого Княжества.

Однако же и чародей этот отнюдь не был фигурой лишь сказочной, эдаким волшебным героем земниковских преданий. Попал и он на страницы летописей Земигольского края, что позволяет судить о нем как о личности вполне исторической и жившей взаправду. В одной из немногочисленных сохранившихся барздучьих книг, старинном пергаментном "Родословце", в котором земники довольно обстоятельно описывали происхождение своего народа и всех своих многочисленных семейств, очень тщательно отмечено, что чародей Мамай особо благоволил народу барздуков и был одним из его самых рьяных защитников и тайных покровителей от происков зла. И на протяжении долгого времени, внезапно объявляясь в этом северном лесном краю, далеко от своего беспокойного Дикого Поля, не раз выручал барздуков в лихую годину. Водил он дружбу не только с волхвами Неманского края, но и со многими знатными семействами людей и барздуков. И тот же "Родословец" отмечает, что какой-то там из Великих Князей пожаловал чародею тому за неясные барздукам заслуги даже высокое шляхетское звание - оттого и герб был изображен на хоругви той. Однако ни когда это произошло, ни как звали того Великого Князя, земниковские летописи об этом умалчивают - ибо в книги их попадали только те сведения, которые касались непосредственно их чудного народца, и в дела других племен барздуки не лезли.