Чтение онлайн

– Все молодость, окончательно ребячество одно. Ведь покупаю, верьте

чести, так, значит, для славы одной, что вот Рябинин, а не кто другой у

Облонского рощу купил. А еще как бог даст расчеты найти. Верьте богу.

Пожалуйте-с. Условьице написать...

Через час купец, аккуратно запахнув свой халат и застегнув крючки

сюртука, с условием в кармане сел в свою туго окованную тележку и поехал

домой.

– Ох, эти господа!
– сказал он приказчику, - один предмет.

– Это как есть, - отвечал приказчик, передавая ему вожжи и застегивая

кожаный фартук.
– А с покупочкой, Михаил Игнатьич?

– Ну, ну...

XVII

Степан Аркадьич с оттопыренным карманом серий, которые за три месяца

вперед отдал ему купец, вошел наверх. Дело с лесом было кончено, деньги в

кармане, тяга была прекрасная, и Степан Аркадьич находился в самом веселом

расположении духа, а потому ему особенно хотелось рассеять дурное

настроение, нашедшее на Левина. Ему хотелось окончить день за ужином так же

приятно, как он был начат.

Действительно, Левин был не в духе и, несмотря на все свое желание быть

ласковым и любезным со своим милым гостем, не мог преодолеть себя. Хмель

известия о том, что Кити не вышла замуж, понемногу начинал разбирать его.

Кити не замужем и больна, больна от любви к человеку, который пренебрег

ею. Это оскорбление как будто падало на него. Вронский пренебрег ею, а она

пренебрегла им, Левиным. Следовательно, Вронский имел право презирать Левина

и потому был его враг. Но этого всего не думал Левин. Он смутно чувствовал,

что в этом что-то есть оскорбительное для него, и сердился теперь не на то,

что расстроило его, а придирался ко всему, что представлялось ему. Глупая

продажа леса, обман, на который попался Облонский и который совершился у

него в доме, раздражал его.

– Ну, кончил?
– сказал он, встречая наверху Степана Аркадьича.
– Хочешь

ужинать?

– Да, не откажусь. Какой аппетит у меня в деревне, чудо! Что ж ты

Рябинину не предложил поесть?

– А, черт с ним!

– Однако как ты обходишься с ним!
– сказал Облонский.
– Ты и руки ему

не подал. Отчего же не подать ему руки?

– Оттого, что я лакею не подам руки, а лакей во сто раз лучше.

– Какой ты, однако, ретроград! А слияние сословий?
– сказал Облонский.

– Кому приятно сливаться - на здоровье, а мне противно.

– Ты, я вижу, решительно ретроград.

– Право, я никогда не думал, кто я. Я - Константин Левин, больше

ничего.

– И Константин Левин, который очень не в духе, - улыбаясь, сказал

Степан Аркадьич.

– Да, я не в духе, и знаешь отчего? От, извини меня, твоей глупой

продажи...

Степан Аркадьич добродушно сморщился, как человек, которого безвинно

обижают и расстраивают.

– Ну, полно!
– сказал он.
– Когда бывало, чтобы кто-нибудь что-нибудь

продал и ему бы не сказали сейчас же после продажи: "Это гораздо дороже

стоит"? А покуда продают, никто не дает... Нет, я вижу, у тебя есть

зубпротив этого несчастного Рябинина.

– Может быть, и есть. А ты знаешь, за что? Ты скажешь опять, что я

ретроград, или еще какое страшное слово, но все-таки мне досадно и обидно

видеть это со всех сторон совершающееся обеднение дворянства, к которому я

принадлежу, и, несмотря на слияние сословий, очень рад, что принадлежу. И

обеднение не вследствие роскоши - это бы ничего; прожить по-барски - это

дворянское дело, это только дворяне умеют. Теперь мужики около нас скупают

земли, - мне не обидно. Барин ничего не делает, мужик работает и вытесняет

праздного человека. Так должно быть. И я очень рад мужику. Но мне обидно

смотреть на это обеднение по какой-то, не знаю как назвать, невинности. Тут

арендатор-поляк купил за полцены у барыни, которая живет в Ницце, чудесное

имение. Тут отдают купцу в аренду за рубль десятину земли, которая стоит

десять рублей. Тут ты безо всякой причины подарил этому плуту тридцать

тысяч.

– Так что же? считать каждое дерево?

– Непременно считать. А вот ты не считал, а Рябинин считал. У детей

Рябинина будут средства к жизни и образованию, а у твоих, пожалуй, не будет!

– Ну, уж извини меня, но есть что-то мизерное в этом считанье. У нас

свои занятия, у них свои, и им надо барыши. Ну, впрочем, дело сделано, и

конец. А вот и глазунья, самая моя любимая яичница. И Агафья Михайловна даст

нам этого травничку чудесного...

Степан Аркадьич сел к столу и начал шутить с Агафьей Михайловной,

уверяя ее, что такого обеда и ужина он давно не ел.

– Вот вы хоть похв'алите, - сказала Агафья Михайловна, - а Константин

Дмитрич, что ему ни подай, хоть хлеба корку, - поел и пошел.

Как ни старался Левин преодолеть себя, он был мрачен и молчалив. Ему

нужно было сделать один вопрос Степану Аркадьичу, но он не мог решиться и не

находил ни формы, ни времени, как и когда его сделать. Степан Аркадьич уже

сошел к себе вниз, разделся, опять умылся, облекся в гофрированную ночную

рубашку и лег, а Левин все медлил у него в комнате, говоря о разных пустяках

и не будучи в силах спросить, что хотел.

– Как это удивительно делают мыло, - сказал он, оглядывая и развертывая

душистый кусок мыла, который для гостя приготовила Агафья Михайловна, но

который Облонский не употреблял. - Ты посмотри, ведь это произведение

искусства.

– Да, до всего дошло теперь всякое усовершенствование, - сказал Степан