Чтение онлайн

Аркадьич, влажно и блаженно зевая. - Театры, например, и эти

увеселительные... а-а-а!- зевал он.
– Электрический свет везде... а-а!

– Да, электрический свет, - сказал Левин.
– Да. Ну, а где Вронский

теперь?
– спросил он, вдруг положив мыло.

– Вронский? - сказал Степан Аркадьич, остановив зевоту, - он в

Петербурге. Уехал вскоре после тебя и затем ни разу не был в Москве. И

знаешь, Костя, я тебе правду скажу, - продолжал он, облокотившись на стол и

положив на руку свое красивое румяное лицо, из которого светились, как

звезды, масленые, добрые и сонные глаза.
– Ты сам был виноват. Ты испугался

соперника. А я, как и тогда тебе говорил, - я не знаю, на чьей стороне было

более шансов. Отчего ты не шел напролом? Я тебе говорил тогда, что... - Он

зевнул одними челюстями, не раскрывая рта.

"Знает он или не знает, что я делал предложение?
– подумал Левин, глядя

на него.
– Да, что-то есть хитрое, дипломатическое в нем", - и, чувствуя,

что краснеет, он молча смотрел прямо в глаза Степана Аркадьича.

– Если было с ее стороны что-нибудь тогда, то это было увлеченье

внешностью, - продолжал Облонский.
– Этот, знаешь, совершенный аристократизм

и будущее положение в свете подействовали не на нее, а на мать.

Левин нахмурился. Оскорбление отказа, через которое он прошел, как

будто свежею, только что полученною раной зажгло его в сердце. Он был дома,

а дома стены помогают.

– Постой, постой, - заговорил он, перебивая Облонского, - ты говоришь:

аристократизм. А позволь тебя спросить, в чем состоит этот аристократизм

Вронского или кого бы то ни было, - такой аристократизм, чтобы можно было

пренебречь мною? Ты считаешь Вронского аристократом, но я нет. Человек, отец

которого вылез из ничего пронырством, мать которого бог знает с кем не была

в связи... Нет, уж извини, но я считаю аристократом себя и людей, подобных

мне, которые в прошедшем могут указать на три-четыре честные поколения

семей, находившихся на высшей степени образования (дарованье и ум - это

другое дело), и которые никогда ни перед кем не подличали, никогда ни в ком

не нуждались, как жили мой отец, мой дед. И я знаю много таких. Тебе низко

кажется, что я считаю деревья в лесу, а ты даришь тридцать тысяч Рябинину;

но ты получишь аренду и не знаю еще что, а я не получу и потому дорожу

родовым и трудовым... Мы аристократы, а не те, которые могут существовать

только подачками от сильных мира сего и кого купить можно за двугривенный.

– Да на кого ты? Я с тобой согласен, - говорил Степан Аркадьич искренно

и весело, хотя чувствовал, что Левин под именем тех, кого можно купить за

двугривенный, разумел и его. Оживление Левина ему искренно нравилось. - На

кого ты? Хотя многое и неправда, что ты говоришь про Вронского, но я не про

то говорю. Я говорю тебе прямо, я на твоем месте поехал бы со мной в Москву

и...

– Нет, я не знаю, знаешь ли ты, или нет, но мне все равно. И я скажу

тебе, - я сделал предложение и получил отказ, и Катерина Александровна для

меня теперь тяжелое и постыдное воспоминание.

– Отчего? Вот вздор!

– Но не будем говорить. Извини меня, пожалуйста, если я был груб с

тобой, - сказал Левин. Теперь, высказав все, он опять стал тем, каким был

поутру.
– Ты не сердишься на меня, Стива? Пожалуйста, не сердись, - сказал

он и, улыбаясь, взял его за руку.

– Да нет, нисколько, и не за что. Я рад, что мы объяснились. А знаешь,

утренняя тяга бывает хороша. Не поехать ли? Я бы так и не спал, а прямо с

тяги на станцию.

– И прекрасно.

XVIII

Несмотря на то, что вся внутренняя жизнь Вронского была наполнена его

страстью, внешняя жизнь его неизменно и неудержимо катилась по прежним,

привычным рельсам светских и полковых связей и интересов. Полковые интересы

занимали важное место в жизни Вронского и потому, что он любил полк, и еще

более потому, что его любили в полку. В полку не только любили Вронского, но

его уважали и гордились им, гордились тем, что этот человек, огромно

богатый, с прекрасным образованием и способностями, с открытою дорогой ко

всякого рода успеху и честолюбия и тщеславия, пренебрегал этим всем и из

всех жизненных интересов ближе всего принимал к сердцу интересы полка и

товарищества. Вронский сознавал этот взгляд на себя товарищей и, кроме того,

что любил эту жизнь, чувствовал себя обязанным поддерживать установившийся

на него взгляд.

Само собою разумеется, что он не говорил ни с кем из товарищей о своей

любви, не проговаривался и в самых сильных попойках (впрочем, он никогда не

бывал так пьян, чтобы терять власть над собой) и затыкал рот тем из

легкомысленных товарищей, которые пытались намекать ему на его связь. Но,

несмотря на то, что его любовь была известна всему городу - все более или

менее верно догадывались об его отношении к Карениной, - большинство молодых

людей завидовали ему именно в том, что было самое тяжелое в его любви, - в

высоком положении Каренина и потому в выставленности этой связи для света.

Большинство молодых женщин, завидовавших Анне, которым уже давно

наскучило то, что ее называют справедливою, радовались тому, что они

предполагали, и ждали только подтверждения оборота общественного мнения,

чтоб обрушиться на нее всею тяжестью своего презрения. Они приготавливали

уже те комки грязи, которыми они бросят в нее, когда придет время.

Большинство пожилых людей и люди высокопоставленные были недовольны этим