Чтение онлайн

— Рассказывай про «канты»!

— Что я могу рассказать, тебе будет неинтересно.

Кое-что Михаил рассказать действительно может. О том, как трехмоторные бомбардировщики перли волна за волной, четко, как на параде, держали курс и строй. Держали среди разрывов универсальных зениток, держали под пулеметным огнем истребителей, что бросались в лоб, заходили сзади в надежде отгрызть концевые машины… Горели, падали, осыпались с неба алыми кленовыми листьями… Они смогли прорваться, и бомбы упали — и одна даже попала в корабль, в уязвимое место. Косыгин до сих пор видит убитых — не живые лица, старший помощник линейного крейсера каждого краснофлотца не упомнит, а страницы личных дел. Черно-белые взгляды маленьких фотографий, ровный канцелярский почерк кадровика, неровно пропечатанные пожилой машинкой буквы. Имена, адреса. За корабль отвечает командир, за экипаж — старший помощник. Так что злой он, Косыгин, на летчиков Реджиа Аэронаутика, но и уважает их. Эти — римляне там, не римляне, но точно не картонные. Будь у дуче такие же люди в пехоте — уже въезжал бы на белом коне в Афины.

Он не хочет это рассказывать, но жена услышит все равно — в рассказе о телеуправляемых башенках. Только ей ведь и техническую сторону подавай! Наверное, башенки это неплохо, только когда с высоты на строй трехмоторных обрушивались поликарповские поплавковые «поросята», они и стволы поднять не успели. Летело в воздухе заполошное, известное по Испании:

«Порко россо! Аттенсионе, порко россо!» — и богохульства с молитвами вперемешку.

В боевом информационном поймали вражескую волну, слушали — и слышали все, от спокойных докладов до воплей заживо горящих людей. Что из этого стоит рассказать жене?

— При грамотной атаке с двух сторон башенки не спасают. Только летчики говорят, из атаки нужно выходить очень аккуратно, у них неплохой обстрел вниз, под брюхом не проскочишь.

Елена вздыхает. Ей совсем не хочется, чтобы «канты» оказались эффективны. Они будут ее мужа бомбить! Михаил в Москве на две недели, проездом с войны на войну. Только… Она давно рисует новую пулеметную башенку с гидравлическим управлением. Не по заданию генерального, сама. Как принято писать, «в инициативном порядке, в свободное от должностных обязанностей время». Казалось бы, недавно пределом мечтаний был ее узел на серийном самолете. Теперь уже не все равно, какой. Шасси ей мало, хочется поработать с оружием.

Лестница. Дом старый — парадная лестница украшена бронзовыми кольцами — ковровую дорожку придерживать. Самой дорожки нет, мрамор потерт подошвами, видны сколы. Когда-то тут таскали на верхние этажи санки с дровами — топить «буржуйки», делили квартиры на комнаты, а комнаты на клетушки с перегородками, что не доходят до потолка…

Знакомая дверь, ключи, конечно, у Елены. Хозяйка в доме она — не тот же, кто по полгода в дальних морях гремит то салютами флагам наций-друзей, то главным калибром? Михаил принял шубку с плеч жены, повесил. Рука привычно пробежала по пуговицам пальто. Распахнул — выдох жены. Невольный, детский.

— Как папа.

Елены Петровны… да просто Елены здесь больше нет. Есть Леля. Та, которая пятилетней девочкой смотрела, как ее отец цепляет к парадному кителю Георгия с бантом, застегивает почти такое же, черное, пальто. Взгляд в зеркало, поправляет фуражку.

— Не скучайте без меня, девочки мои.

Он никогда не обещал вернуться. Море любит ломать обещания и обманывать надежды.

С тех пор и врезались в память — черный китель, белый крест на черно-оранжевой ленте. Точно такой же, как на груди у Михаила! Только у мужа форма креста чуть другая, и полосок на ленте только три. Елена обернулась. На руках у няни — двухлетний сын, смотрит настороженно: «Мама не шутит? Ты точно папа? Настоящий? Или — только как?»

— Как мой папа, — уточняет Елена, гладит сына по голове. — Твой дедушка тоже возвращался из походов с иностранными орденами.

Загладила оплошность, снова улыбается. Елена знала, что союзники наградили мужа «Фениксом». Знает, что греческий орден похож на георгиевский крест, и цвета у ленты те же, но все равно на мгновение обманулась.

Все равно смотрит с гордостью. Пусть орден Боевого Красного Знамени, который ожидает Михаила в Кремле, по статусу куда ближе к старой русской награде — глазам не прикажешь. Вот разве ее отец никогда не позволял себе хватать маленькую Лелю, хохоча, подбрасывать в воздух. Считал — дочь хрустальная. Был прав: будь ледяная, когда муж отогрел, растаяла бы.

Награждение состоялось в Кремле — днем. «Фрунзенцев» немного, лишь те, кто получил новые назначения. Бывший старший помощник линейного крейсера, бывший его временный командир — в том числе. Михаил Косыгин получает первый советский орден проездом из Греции в Соединенные Штаты. На кителе уже красуется греческий «Феникс» — низковато, как раз, чтобы можно было пристроить поверх боевое «Знамя».

Любые иностранные награды носятся ниже советских.

Впрочем, герой дня сегодня отнюдь не Косыгин. Первыми сегодня награждают не тех, кто дрался в Салониках, а тех, кто снабдил их оружием. Без них бы ничего не вышло. Что бы стало с «Фрунзе» без радиоуловителя? Итальянские бомбардировщики приходили бы неожиданно, несколькими волнами. Пары «Фрунзе» бы поднял, и первую волну пережил бы точно — а вторую? А третью? Если бы радар не наводил корабельные самолеты на засветки от трехмоторных «кантов» и «савой», их не удалось бы перехватить заранее, и линейный крейсер вполне мог бы получить не одну бомбу, а три. Конечно, если судить по газетным передовицам, а пуще того — по переводам статей из американских газет, в которых себя нахваливает заокеанская судостроительная промышленность, два линкора дуче не имели шансов, про троицу тяжелых крейсеров и поминать нечего. Стоило им отказаться оставить в покое маленькую миролюбивую Грецию, как на них выскочил великолепный и ужасный «Фрунзе», расстрелял с дальней дистанции, на какую у вражин и пушки не достают, сблизился, добавил тяжелыми бронебойными и не добил только потому, что на пять тяжелых кораблей у него не хватило боезапаса.

Американцы упирают на мощные и надежные машины — точно такие, как на крейсерах типа «Нью Орлеан», на новую броню, которую не пробьешь. На деле новый, наружный, пояс лишь тормозит снаряды. В бортовых наделках — дыра на дыре, зато старый пояс царской брони выстоял. Не потому, что крепкий или толстый — потому, что внутри.

Наши хвалят отличную стрельбу. Временами даже проскакивает «традиционная для русского флота меткость». На пушки, верно, грех жаловаться, и оружейники честно заработали ордена — и за модернизацию царского еще главного калибра, и за дальнобойные снаряды, и за универсальные стотридцатимиллиметровки. Последние, правда, американская лицензия, но чего стоило приспособить чужое ноу-хау к русским станкам и рукам?

Косыгину очень хочется спросить артиллеристов, почему на флоте до сих пор нет зенитных автоматов. Хорошо спросить, по полной — за каждого убитого той единственной бомбой, что во «Фрунзе» все-таки угодила. Он и спросит, пусть только официальная часть окончится и начнется банкет.

Вот к свежеиспеченному Герою Социалистического Труда, контр-адмиралу Акселю Бергу — никаких претензий. То, что один из двух радиоуловителей лишился в шторм антенны — это не к нему, это к тем, кто слишком уж облегчил фор-стеньгу. Пожелания есть, но их до него уже донесли: каменнолицый Ренгартен через Москву проезжал раньше. Наставника и старшего товарища он поприветствовать не забыл, еще и погулял на второй свадьбе Акселя Ивановича.

Зато со старым знакомцем, Николаем Николаевичем Поликарповым, будет серьезный разговор. Не на банкете, после. Сейчас — пусть радуется «Серпу и Молоту» на кителе. Его короткохвостые пузатые «поросята» стали лицом советской морской авиации, и не только морской. Они потеснили «ястребков-хоков» в армейских частях. Они вытягивают провисание с зенитками, и не только потому, что лучшая зенитка — это истребитель. Партию «поросят» закупила Швеция, вместе с лицензией на производство. Валюты сделка не принесла, за истребители предложили то, что за деньги не купить: партию зениток «Бофорс» и, опять же, лицензию. У шведов «поросята» уже летают, их хвалят. Зато наши все возятся и возятся со скорострелками! Как всегда: не хотят сделать точно так же, хотят лучше…

Под такие мысли и край бокала с шампанским откусить недолго!

Михаил успеет заглянуть домой, к жене, но близ полуночи декабрьскую черноту рассечет длинный автомобильный нос. Гудок — значит, пора, и остается только втянуть на дорожку родной запах. Это не прощание, герою Салоник подарено целых две недели в Москве, все дни его и ее, но на ночи наложил лапу наркомат.

Черный лимузин в черной ночи летит по черному асфальту, и сидят в нем люди в черных пальто. Внутри — сладковатый запах… Масло, что ли, подтекает? Черная кожа салона новенькая, чуть не хрустит.