Чтение онлайн

Клио знает: когда она вернется, целая и живая, радости не будет. Ее простят за то, что уходила, и только. Даже у детей способность прощать не бесконечна — потому девочек приходится брать с собой везде, куда можно. Например, на аэродром: совсем не вредно показать летчикам, кого они будут защищать, когда поднимутся в небо не для испытаний, а для боя.

У командира русских летчиков малость тяжеловатое для невысокого роста лицо, кустистые брови, и, когда он не в летном шлеме, мальчишеские уши-лопухи. На безымянном пальце правой руки — кольцо. Этот кит уже на лине, длиннющем: супруга капитана второго ранга живет в каком-то городке под Москвой, у которого вместо названия номер. Ее, сколько ни просись, в Грецию не отпустят, но Михаил Косыгин, как и Клио, добирался в Америку через Москву.

— Вы хоть с женой повидаться успели? — спрашивает Клио.

Она имеет право, она старый друг. Три месяца войны никак не меньше трех мирных лет.

Михаил пожимает плечами.

— Адмирал Галлер удивительно щедр. У меня была неделя.

Неделя вместе — неслыханное счастье. Клио даже стало стыдно: ее-то муж поймал прямо при высадке из огромной летающей лодки. Четырехмоторное чудовище оказалось куда быстрей крейсера, что поднял остальных спасшихся, и куда комфортней русского высотного бомбардировщика. С тех пор они вместе — не днем, так ночью. Первую часть ночи даже вдвоем. Потом просыпается Ирини, а чтобы заснуть, ей нужно держать руку Клио. Все равно много! Это ведь на месяцы: русский самолет, как починился, улетел в Москву с русской частью делегации. Английская авиалиния, тоненький пунктир через Африку наискосок, закрылась позавчера. Радио молчит, в газетах проскочила маленькая заметка: «Правительство Французской республики восстановило контроль над всеми территориями Экваториальной Африки».

Муж рассказал Клио больше. Такая они семейка: жена может все достать, а он все знает. По крайней мере, все, что знать действительно стоит.

— Французы перестали льстить себе и начали выставлять силы правильного размера, — сказал он. — Вишисты отправили в Либревилль четыре крейсера и танкер. Англичане пытались перехватить, но линкоры у них все заняты, а тяжелый крейсер драться один против четырех не решился. Теперь у «Свободной Франции» де Голля больше нет земли под ногами, а скоро и территории не останется.

Разницу между землей и территорией объяснил коротко:

— Мне нужно повидаться с адмиралом Мюзелье.

Значит, у него есть виды на несколько маленьких корабликов, палубы которых и есть последняя территория, что осталась у голлистов.

Ушел в сияющий рекламами вечер. Сам тоже как рождественская елка: на греческой морской форме не меньше позолоты, чем на советской, китель украшают ордена: китайский «Облака и знамени», японский Восходящего солнца, греческий Феникса — по одному. Советских — два. Боевое Красное Знамя за Китай, платиновый профиль Ленина — за бой при Салониках. Справа — только значки. Ромб: военно-морское училище. Золотой профиль корабля: командовал. В бою, который, в отличие от награды, засекречен. Иоаннис Ренгартен разведчик уже бывший, но военный дипломат тоже имеет дело с тайнами, не так ли? Различие в том, как они тайны прячут. Сейчас Иоаннису нет нужды надевать штатское, надвигать шляпу на глаза и поднимать ворот. Он, при всех регалиях, отправляется хлопотать по делам Греции, и случайно столкнется с Мюзелье, что будет хлопотать по делам Франции. Точнее, одной из двух Франций, именно той, которая не сдалась — и которой почти нет. Окатанные слова, безразличное лицо русского-немца-грека, вежливая улыбка француза.

Бывших разведчиков не бывает. Ренгартен умеет найти в человеке трещинку и запустить туда острый крюк, который из души и с мясом не всегда вырвешь. Когда-то давно он так ловил Клио. Поймал, только засадил разом два крючка — в нее и в себя. Намертво.

Мюзелье? Да француз на приманку бросился сам! Впрочем, куда ему деваться, командующему флотом из авизо и пары эскортных шлюпов? Были две канонерки в Либревилле, но те, едва завидев крейсера, спустили триколоры с лотарингским крестом и подняли такие же, но без дорисовок. Теперь у него приказ занять пару островков у канадского побережья, Микелон и Сен-Пьер. Де Голлю срочно нужна своя, французская, земля под ногами. Островки крохотные, население обоих вместе не дотягивает до тысячи человек.

Беда в том, что оба острова находятся в американской нейтральной зоне, пусть и на самом краю. Занять их легко, у них вся защита — дюжина жандармов. Удержать — невозможно. Явится американский крейсер, и авизо с эскортными шлюпами окажутся в том же положении, что отделение жандармов против роты морских пехотинцев.

Если Мюзелье не выполнит приказ, он лишится поста морского министра в правительстве де Голля. Потеряет позицию, ради которой решился на восстание. Если выполнит — потеряет флот, и даже если останется министром, что с того?

Безвыходное положение.

И тут к нему подходит греческий капитан второго ранга и говорит…

— Не найдется ли у вас, ваше превосходительство, времени прогуляться в гавань Норфолка?

Человека, для которого деньги — главное в жизни, стоит вербовать, раскрывая чемоданчик, в котором лежат ровные пачки новеньких купюр. Одуряющий запах особой краски, неслышимый хруст новенькой бумажки, банковские печати на бумажной ленте, что охватывает предмет вожделения со всех сторон… Лучше только золотые слитки, но они тяжелые. Миллион золотых долларов весит почти тонну, таким стоит соблазнять правительства и крупные корпорации. Но если у человека душа вложена в сталь кораблей, если для него высшее счастье вести их за собой в бой?

Смертоносная техника, волна под форштевнем, восхитительный привкус смертельного риска и власть — вот страсти адмирала Мюзелье. Что вы ему покажете?

Боевые корабли.

— Скажите нам «да», и они — ваши.

Элегантные профили крейсеров.

«Жанна д’Арк», «Эмиль Бертен». Дайте им хорошего адмирала, и они могут поспорить с той четверкой, что отняла у голлистов Либревилль. Конечно, не одни, конечно, вместе с береговыми батареями и самолетами, но смогут. Русские и греки при Салониках показали всему миру, что хороший корабль с крепким экипажем может не просто сражаться с вдвое превосходящим противником — может победить. Господин адмирал, неужели французские моряки хуже советских?

Увы, у Мюзелье жадные глаза: видят, как за хрустом купюр и блеском золота от них прячут здоровенный, на двадцать пять тысяч тонн, алмазище. Не чистой воды, не идеальной огранки, со сколом на одной из граней. Все равно по числу карат — сокровище короны, не меньше.

— Есть еще «Беарн», — говорит адмирал.

«Беарн» — авианосец.

Совсем не лучший в мире.

Единственный, какой есть у Франции.

— Есть, — эхом откликается белоголовый кап-два. Глаза у него тоже белесые. Мюзелье на мгновение даже показалось, что у собеседника зрачки просверлены прямо в белках, без радужной оболочки. Неприятно смотреть. Еще неприятнее — слушать правду.

— «Беарн» я вам подарить не могу.

Лицо каменное: никаких чувств. Просто не может, без дополнительных намеков.

— «Беарн» принадлежит тем, кто спас Мартинику.

Разводит руки.

— То есть мне. Давайте признаем, что «Свободная Франция» ничем не могла помешать переброске немецких летчиков на Мартинику. Англичане не смогли! Та подводная лодка в гавани Фор-де-Франс была отнюдь не случайным гостем. И, поверьте, если бы Соединенные Штаты решили нейтрализовать Мартинику силой, жертв было бы побольше, чем при Мерс-эль-Кебире. Знаете, как выглядит новорожденный вулканический остров? Мартиника смотрелась бы точно так же. В Фор-де-Франс строили на улицах игрушечные баррикады, а в Новом Орлеане прогревали котлы линкоры.

Мюзелье скрипит зубами, но молчит.

Два легких крейсера могут сражаться против четырех, но против всего атлантического флота США? Только погибнуть, героически, но без толка.

Авианосец? Секрет в том, что на нем нет авиагруппы.

Точней, не было тогда, в декабре сорокового.

— Вот мне и пришлось спасать остров, — разводит руки греческий русский. — Хорошо, американцы дали трое суток. Я управился.

Мюзелье знает, как.

Авантюрист в кителе морского офицера, что стоит перед ним, никого не покупает за свои деньги или за деньги своей страны. Ходят слухи, СССР одно время объявил его врагом народа, но ничем не помешал работе… на кого? Сейчас он ширма, лампочка в глаза. Его свет слепит, заставляет прикрыть глаза.