Чтение онлайн

— Я хочу заглянуть в кабину, — заявил Колокольцев.

Разумеется, разрешили.

Вскочил на крыло — новый сюрприз. В кабину нужно залезать не сверху, как принято, а сбоку. Дверца точно в автомобиле. А прыгать как? Но это потом, потом… Главное — вал! Где он? Под ногами? Значит, усилие передается не напрямую. Значит, мотор теряет в мощности. Значит, есть чему ломаться сверх обычного для нормальных самолетов.

Рука командира авиагруппы уже привычно прикрывает глаза. Как жаль, что своих, советских, палубных самолетов пока нет! Морские есть, но это — машины, которые только летают над морем, а садятся на обычные, наземные аэродромы. Все отличие от сухопутных — то, что машины чаще зовут кораблями и бортами, чем самолетами, да форма тех, кто сидит внутри. То, что Красной Армии и Красному Флоту служат разные модели, объясняется вовсе не техническими заданиями. Да, флот требует надежности и радиуса, армия — маневренности, но несовместимость требований — следствие застарелой привычки не зависеть друг от друга ни в чем и никогда.

В конце концов, после Гражданской войны добрых десять лет главным противником флота был никак не мировой империализм. В песнях пели:

"Сквозь огонь батарей

В двери наших морей

Нету хода враждебным линкорам!"

То-то в те времена кораблей строили мало, зато бригады морской пехоты стоят отнюдь не только в портовых городах, и хвастают на парадах амфибийными танками не только ради устрашения врагов внешних. Для гарнизона Хельсинки умение советской морской пехоты вести уличный бой оказалось сюрпризом, последним и решающим, но бригады, что базировались в Подмосковье, натаскивали ради другого города и другого противника.

С самого восемнадцатого года Красный флот — последний довод власти против левацкого мятежа. Именно поэтому самолеты у флота — свои, и танки свои, и кадровый состав, не исключая комиссаров и особистов — тоже свой.

Капитан второго ранга Колокольцев хорошо помнит курсантские годы в училище имени Фрунзе, ночные подъемы в ружье, борта грузовиков-АМО. Учебные тревоги, а потом — настоящая. Лёт по ночной Москве, отсечные позиции, дозоры на крышах, циновка на верхнем этаже китайгородской башни, той, что у Владимирских ворот, лубянский «дом с полубаком» в прицеле — боевой пост курсанта Сашки Колокольцева по «контрпереворотному» расписанию.

Там он лежал в кризис двадцать седьмого — вторым номером при «максимке». Тогда, после высылки Троцкого, ждали армейского выступления, и задача ставилась — поддержать оборону здания ГПУ. В кризис тридцать первого установка была спаренной, в прицел попали двери и окна потенциального противника, а позицию армии довели как «неопределенную».

Курсанты были готовы убивать и умирать, но в головах у них играл не «Интернационал», как на курантах, а прилипчивая, запрещенная, но знакомая каждому «На смерть юнкеров» Вертинского.

Страна перестала быть, как в песне, «бездарной» — до пальбы не дошло. Ни тогда, при Колокольцеве, ни потом, в тридцать седьмом, перед первомаем. Новое поколение курсантов держало позиции скрытно, а вместо броневиков в парадной колонне шли плавающие танки, у которых заранее отстегнули понтоны. Никакого боекомплекта, только приказ закрывать правительственную трибуну — ревом моторов, лязгом гусениц, броней и телами. И закрывали бы.

В тридцать восьмом — опять в прицеле Лубянка — особисты управились с ежовщиной сами, не дожидаясь помощи от усиленных моряками исполнителей прокуратуры. Двадцать лет училище честно тянет вторую лямку, помимо подготовки морских командиров — или по мысли тех, кто устроил морское училище в Москве, именно эта задача — первая? Курсанты обязаны держать центр столицы. То ли вместе с частями НКВД сдерживать армию, то ли с армией усмирять малиновых околышей, то ли в одиночку, в надежде на морскую пехоту, на то, что армия большая и вряд ли присоединится к мятежу вся и сразу. И на то, что один моряк стоит десяти «сапогов».

Даже на суше.

Авианосцы политическому флоту не нужны, как и палубные самолеты, как океанские корабли вообще, но флот не мог оставаться флотом, уйдя на сушу целиком. Новая царская гвардия — жрет в три горла, зато верна! — Советскому Союзу не нужна.

К концу двадцатых стали строить тральщики и морские охотники, подводные лодки, эсминцы из старого царского задела. В тридцатых дело дошло до новых эсминцев и крейсеров. Сейчас, в начале сороковых, на стапелях крейсера линейные.

Советский флот вернулся в океан, хотя первую славу получил именно от десанта, когда ударом через подтаявшие льды весенней Балтики взял финскую столицу.

Нынешнее поколение больших кораблей хорошо показало себя в боях за Грецию. Вывод: время для следующего шага.

После тяжелых и линейных крейсеров следуют новые линкоры — и авианосцы!

Авианосцы точно будут, иначе зачем СССР тратить валюту на лицензию? Для единственного, что достался по случаю, в аренду, и вообще грекам, летающее оружие можно просто купить. Значит — будут, и им нужны современные машины, палубные в полном значении этого слова.

Значит, нужен не только крюк — ловить аэрофинишеры, нужны крылья, что складываются или расправляются одним нажатием кнопки, нужно, чтобы запасной самолет можно было собрать силами механиков в корабельном ангаре — из ящика. Каждая лишняя деталь — удар по боеспособности, а тут — передача под сиденьем пилота…

Колокольцев глянул через фонарь вниз. Обзор неплохой, и оружия в нос должно влезть немало, но вряд ли этот кораблик подойдет. Командир все равно черкает карандашом, намечает программу испытаний. Американец-инструктор что-то ему втолковывает. Вот подошел еще один штатский — этот настоящий. Секретный агент может разгуливать в плаще нараспашку, но нацепить галстук в крупный горошек отчаянного желтого цвета — точно такого же, как крылья прототипов?

Еще несколько фраз. Возмущенный голос командира авианосца слышно и в кабине с захлопнутой дверцей.

— То есть как нельзя испытывать на штопор?

— Испытывать можно, сэр. Вывести из штопора — нельзя.

Косыгин спокойно, даже чуточку демонстративно перечеркивает наброски плана испытаний. Верно, вооружения нет, самолет не выходит из штопора… К приемке явно не готов.

— Вылезайте, Александр Нилович. Нам еще седьмой аппарат смотреть.

Переходя к седьмому прототипу, командир авиакрыла оглядывается. Эта штуковина была так похожа на самолет. На красивый самолет!

Внешне.

Советская делегация стоит и смотрит. Все молчат. Колокольцев прикрыл длинное лицо рукой. Командир корабля, напротив, заложил руки за спину и склонил голову набок, точно ворон, что собирается выклевать кое-кому глаза. Видимо, тому, кто надоумил греков поискать оружие получше советского.

Командиры эскадрилий и вовсе застыли, как актеры в финале «Ревизора». Истребитель Нелаев еще не решил, как ему реагировать на то, что он видит, и решит, верно, нескоро. Штурмовик Чучин согнул указательный палец правой руки в знак вопроса, прижал его к подбородку и рассматривает самолет, точно творение скульптора-футуриста. Пикировщик Валльян улыбается — удивительно глупо для его породистой физиономии. Точно прыгнул без парашюта, приземлился на темечко, и с тех пор так и ходит…

Даже американец-инструктор приподнял плечи, словно оправдывается: мол, не я проектировал этот паноптикум. Дар речи он обретает первым.

— Я видел их первую модель, ее в трубе продували, я тогда еще на «Брюстер» работал. Она была… нормальной.

Молчание. Слышно, как ветер колышет траву рядом со взлетной полосой, слышны шаги техников, далекий рокот мотора бензозаправщика, что принимает топливо. Даже шелест звездно-полосатого флага.

Первым очнулся, как и положено, командир корабля.