Чтение онлайн

— Я был в рубке, — сказал он. — У нас все вышло из строя, и адмирал сказал, что нужно перейти на запасной пост… Дверь открывали вручную, долго, и я заметил, что крен растет слишком быстро. Как только мы вышли, корабль лег на борт, все ухватились за леера, я не успел и упал вниз, в воду. Взрыв? Было так холодно, что взрыва я не заметил. Теперь понимаю, что большинство тех, кто плавал рядом со мной, убило взрывом — тогда они просто исчезли, появились новые обломки. Рядом со мной оказался кусок бруса, таким подпирают переборки, я в него вцепился — и не отпускал, пока не подошли англичане. И когда подошли, не сразу смог.

Немец как-то виновато улыбнулся, пояснил очевидное.

— Руки от холода свело. Когда мне бросили конец, пришлось хватать его зубами… Пальцы не держали.

Ренгартен кивает, тон у него ровный, лицо не выражает ничего — но спасенный рассказывает все.

Судьба адмирала Лютьенса?

— Видел его последний раз, когда тот держался за леера — а я был уже в воде. Успел подумать, что стыдно так глупо погибать на глазах у нашего Гунтера… а остался только я.

Боевые повреждения «Гнейзенау» до налета?

Подробный рассказ, есть интересные места: например, машина до второго удара «кошек» была совершенно исправна, ход приходилось снижать из-за заклинивания рулей, а потом корабль отяжелел от принятой воды.

— Адмирал или командир отдавали приказ о подрыве корабля?

— Нет.

Снова виноватая улыбка. Кажется, он ждет, что его будут ругать за неисполнение обещаний адмирала Лютьенса. И так говорил быстро, взахлеб, а теперь от желания поскорей обелить имя командира наполовину глотает слова, наполовину — повторяется.

— Экселенц считал — всегда! — пикировщики не причинят существенный вред. Повреждения — да, но пробить палубу над машинами… над погребами? Когда началась атака, мы знали, надо ее перетерпеть. И все! Мы знали: уйти не выйдет. По прокладке, по радиопеленгам видели: нам конец. Не вы, так англичане, позже. Уйти — никак, но к конвою мы успевали. После взрыва? Знаете, я ведь ничего не почувствовал — ни звука, ни сотрясений, ничего. Никто в рубке не понял, что корабля уже нет, есть остов, которому жить — минуту… Собирались перейти в кормовую, понимали: риск, осколки, но за нашим адмиралом нельзя не пойти! А теперь его нет… Ни адмирала, ни «Гнейзенау», а я в плену на русском линкоре, дрожу от холода и разговариваю с людьми, которые говорят по-немецки едва не лучше меня… Мне кажется, это сон.

Ренгартен кивает, и этот кивок почему-то возвращает разговор к последнему бою немецких линкоров. Потом кап-два ловит очередную паузу в излияниях немца, и спрашивает, как бы между делом:

— А почему вы советские корабли не увидели заранее? У вас на мачтах решетки радиоуловителей.

Немец пожимает плечами.

— Инструкция. Полное радиомолчание. Радиорубка опечатана — до боя.

Ренгартен кивнул, продолжает слушать.

То, зачем приходил, он узнал.

Противник сознательно отказался от современных средств обнаружения ради незаметности, шел вслепую — и чуть не сорвал куш, потому что зрячий «Фрунзе» гонялся за тенями. Радиоразведка обманула сама себя. Он, Иван Ренгартен, обманул сам себя. Сражение выиграли летчики «Атины», артиллеристы «Фрунзе», командующий… Сражение, которого вообще не должно было случиться!

То хорошо, что хорошо кончается?

Вовсе нет, потому как настоящий поход, через Средиземное море, к Мальте и Греции еще и не начинался, а конвой уже понес потери. «Фрунзе» избит, и, слегка зализав раны в Гибралтаре, уйдет всерьез чиниться в Норфолк. В рамках операции он выбит, разменян на корабли, которые ни при каких обстоятельствах не могли оказаться ни возле Мальты, ни возле Греции. Погиб один, тяжело поврежден второй крейсер ПВО — для отражения атак с воздуха они в цене линкора. Погибли лётчики. Потеряны самолеты — удастся ли их заменить вовремя? В рамках средиземноморского театра — чистая потеря, а всё сражение, оставаясь тактической победой, уже в оперативном масштабе — крупное поражение. Немного утешает, что лично Ренгартену оно обошлось дешево, в жизни и раны людей, которых он не знает.

А всю операцию ещё можно и нужно выиграть.

Эпилог

4 апреля 1940 года

14.25 Окрестности Гибралтара

Серые тучи без просвета, серая штриховка мелкого дождя, который не оставляет капель на протянутой ему ладони — только холодную сырость, которую немедленно сдувает ветер. По пустынной полетной палубе приходится ходить, пригибаясь и придерживая фуражку.

Уровнем ниже, на открытой галерее, что опоясывает весь корабль, и которую никто иначе, как «бульваром», не называет, возле трехдюймовых зениток и спаренных зенитных пулеметов, чуть спокойней. Дежурные расчеты бдят: вдруг эсминцы или тральщики выгонят на поверхность подводную лодку? Вдруг из облаков спустится огромный четырехмоторный «кондор» — то ли сфотографировать, то ли сбросить бомбы? Это для авианосцев погода совсем нелетная, и не потому, что машины не поднять — их не принять обратно. С береговых аэродромов летать можно.

Значит, зенитчикам приходится бдеть. На других кораблях это вынуждает экипаж сидеть на сухомятке: персонал камбуза обычно по боевому расписанию числится в подносчиках у зенитных и универсальных орудий. Люди с «Атины» в выигрыше: авиагруппа сейчас совершенно не занята. Сегодня корабль кормит палубная команда, и офицер управления полетами лично обходит «бульвар», профессионально-внимательным взглядом присматривает, чтобы каждый боевой пост получил бачок с горячей пищей и термос с кофе.

На «бульваре» вообще немало моряков: отдыхающая вахта не вся спит, а подышать свежим воздухом в свободное время — хорошее дело, официально поощряемое командованием. Идти недалеко: в прежних, французских кубриках, теперь живут самолеты, а людям пришлось переселиться в бывший каземат шестидюймовок. Французы долго держались за пережиток времен, когда авианосцы казались ненужными кораблями — и их вооружали артиллерией, чтобы не отвлекать полезные корабли на их защиту, а то и вообще использовать как чудовищно дорогие крейсера.

Именно таким «легким крейсером» и был французский «Беарн», пока служил Виши: боевых самолетов на нем не осталось, зато шестидюймовки регулярно гремели на учебных стрельбах. За последнее учение близ Гваделупы французские артиллеристы получили «отлично», но тут «Беарн» стал «Атиной», и неспособные стрелять по самолетам казематные пушки с корабля сняли. Теперь они в трюме одного из транспортов, вместе с двумя боекомплектами. Наверняка пригодятся при обороне Греции! Зато моряки получили удобное жилье.

По крайней мере, более удобное, чем прежнее место. Кто бывал в той части ангара, в которой при французах стояли рундуки и подвешивались койки, непременно пересказал товарищам, как там шумно и жарко. Старое место располагалось точно над одним из машинных отделений. Новое — на носу, и под ним вообще никаких машин, зато есть двери на «бульвар». Свободное время? Дыши морским воздухом!

Для людей, чья служба проходит ниже ватерлинии — очень приятная возможность, зато зенитчики, бывает, вздыхают.

— Внизу шумно и трясет, зато тепло…

Те, кому надоел шум и грохот, хватают ртами промозглую сырость, разглядывают серую бесконечность океана, новые силуэты: плоский, без надстройки вообще, даже без труб — британский авианосец «Аргус», аккуратный, почти игрушечный — «Гермес», тяжелые тени линкоров Флота Метрополии.

Их рассматривают и с острова, надстройка авианосца еще и разговаривает с ними — радиомолчание не мешает ни мерцанию ратьера, ни сигнальщикам с флажками в руках. Три авианосца, греческий и два британских, пытаются приспособиться работать вместе. Четвертый, самый большой, аж о двух полетных палубах, маячит рядом с линкорами. «Фьюриес» в соединение под греческим командованием не войдет, останется при линкорах. Зато греческому соединению положен свой линкор, точней, линейный крейсер, только его сейчас нет: «Фрунзе» ушел выполнять важнейшее задание. Так торопился, что забыл на «Атине» адмирала. Командующий соединением прибыл без штаба, прихватил саквояж с личными вещами, адъютанта и любимое плетеное кресло. Пожал Косыгину руку, после чего сообщил: