Чтение онлайн

Линкоры идут почти параллельными курсами. «Фрунзе» неторопливо отходит, «Гнейзенау» так же медленно надвигается на конвой. У немца наверняка есть немного шестидюймовых снарядов — отбивать минные атаки, расстреливать транспорты конвоя. На «Фрунзе» берегут последние боеприпасы к стотридцатимиллиметровкам.

Эсминцы и «Червона Украина» пока не суются в схватку гигантов. Рано. У них будет шанс, хороший шанс, когда немец подойдет к конвою поближе. Или — когда по цели отработают самолеты и выбьют «Гнейзенау» последние зубы.

Советский линейный крейсер избавился от пожара, зато кренится, вращающееся кресло норовит завернуться набок, и Ренгартену приходится держаться рукой за броню. Штурмана отмечают сокращение дистанции — немец, наконец, освободил рули, и скорость у него теперь больше. Так что, если и мелькали в лихих головах адмирала и командира мысли насчет тарана, теперь они точно перешли в категорию несбыточного.

Ну и верно, двадцатый век на дворе.

Сейчас бой нужно заканчивать. По старинке — эсминцами или, по новой моде, авиацией. Так, когда-то, веке в пятнадцатом, применяли самые первые полевые пушки — давали один залп перед боем, когда противник подходит — и, если успевали перезарядить, второй — по отступающим.

На большее не хватало скорострельности.

Сейчас такая ситуация сложилась на море: в промежуток между ударными волнами самолетов уложился полноценный линейный бой.

30 марта 1940

Линейный крейсер «Фрунзе», мостик.

07.51.

Скорость все еще позволяет держаться между немецким линкором и конвоем — значит, надо стоять. Не огнем, так хоть собственным бронированным телом закрыть суда.

А еще слушать, как БИЦ отсчитывает кабельтовы — уже не между «Фрунзе» и «Гнейзенау», а между эсминцами и немцем. Им друг друга не видно, между ними полоса дыма, которую по мере способности подновляют уже другие корабли. Глаз легко выхватывает приземистые профили. Поверх низкого борта — коробчатые надстройки, единственная тонкая труба торчит спичкой, орудия-«сотки» без щитов кажутся грузовыми стрелами. Из труб валит жирный дым: химических генераторов у старых сторожевиков типа «Игл» нет.

Зато им и в греческом флоте достались гордые имена хищных птиц.

«Эланос» — дымчатый коршун, славно коптит небо — на переходе склонность его котлов недожигать топливо была минусом, сейчас, скорее, плюс. Узнать легко: у него только одна «сотка», на корме. Еще одну пушку американцы за межвоенные годы куда-то приспособили, и теперь на этом конвойнике вместо нее стоит еще один бомбосбрасыватель.

«Киркос» — лунь.

У этого не хватает единственной зенитки, вместо нее — целая батарея пулеметов. Лучше, чем ничего… Зато обе «грузовые стрелы» развернуты в сторону немца. Дружный высверк залпа, почти бессмысленный. Стрелять из «сотки» по линкору — примерно то же, что колоть слона булавкой.

Другое дело, что снаряды уже долетают!

В кильватер «Киркосу» держится «Петритис», сапсан, — и верно, самый быстрый из птичьего дивизиона, за длинные для корабля два десятка лет ухитрился сохранить целых семнадцать узлов полного хода из восемнадцати проектных. Замыкает строй «Псараэтос», скопа. Тоже бьет из пушек.

Сообщений о попаданиях пока нет.

Немец в ответ доворачивает уцелевшие башни. Вразнобой двигает стволами, словно разминает их перед боем. Но ему же нечем стрелять?

Залп!

И легло — близко.

Залп!

Накрытие.

Залп!

Корпус «Фрунзе» содрогается — раз от удара, и второй… Снизу валит густой, как сливки, пар. Линейный крейсер исчез, осталась только надстройка, что торчит, как утес, над плотными молочными клубами. Доклад БИЦ:

— Первое котельное отделение повреждено.

И, долгим мгновением позже:

— Разобщающие клапаны закрыты.

Значит, успели. Из других котлов не уйдет пар. «Фрунзе» сохранит ход. Именами тех, кто именно успел, адмирал поинтересуется после боя. Сейчас ему доложат другое.

— Скорость полного хода — двенадцать узлов.

Ниже, в рубке, из которой теперь вообще ничего не видно, командир слушает более подробный доклад. Сколько потеряно лошадиных сил, сколько можно компенсировать, подняв давление в оставшихся выше безопасного.

Залп!

Облако внизу редеет, сквозь него взлетают пенные шапки водяных столбов. По мостику хлещет вода вперемешку с осколками.

Залп!

Море — гитара, корпус крейсера — струна, которую дергают одиннадцатидюймовые пальцы адмирала Лютьенса.

Чем может ответить «Фрунзе»?

Лишь тем, что опять — выстоял. Голос из боевого информационного центра — голос свыше:

— Авиагруппа «Атины» идет к цели.

— Ударная группа? — переспрашивает адмирал. — Сколько машин?

У командующего унесло фуражку, бритая голова блестит от соленой водицы, пальто промокло насквозь — а ему здесь, в ледяной Атлантике, жарко.

Он уже понял, откуда снаряды — перетащили из погребов той башни, которую еще до начала артиллерийского боя выбили летчики. Полный боекомплект. Половина от того, что немцы уже выпустили. «Фрунзе» не выдержать еще полстолько.

Залп. Накрытие. Снова потоки воды сверху.

Внизу — синий свет аварийного освещения, фосфорные указатели приборов. Лица людей кажутся металлическими. Операторы БИЦ — часть корабля. Если крейсер погибнет, им наверх не успеть. Тишина: молчат даже вентиляторы. Воздух еще не успел стать спертым. Только дежурный ровным голосом повторяет доклад.

— Вышла вся авиагруппа. Тридцать восемь машин.

30 марта 1940

«Посейдония»

07.56.

Самолеты идут низко, разве мачты крыльями не задевают.

Истребители на «Посейдонии» раньше особо и не замечали. Это «кошки» ходили над головами, «бычков» на судах конвоя видят куда реже, и то на высоте. Бывало, прожурчит звено моторами, и только… Все понимали, что истребители будут незаменимы, когда конвой пойдет к Греции, мимо италийского сапога, что и сейчас они нужны: ведут разведку, высматривают сквозь окна в полу кабин чужие подводные лодки. Только одно дело понимать и совсем другое — прочувствовать.

Весь поход Эф-два-А были — «маленькие». Что-то вроде ласточек в ясный день — симпатичные безобидные точки наверху.