Чтение онлайн

А немцев — пусть их спасают, и черт с ней, с опасностью от подводных лодок. Это — правильный финал сражения. Между тем, нельзя повторять уже совершенных ошибок. Адмирал шагнул к карте с прокладкой.

— Где у нас конвой?

Оба немецких линкора потоплены, но ведь есть еще и крейсера.

Пальцы командующего привычно ложатся поверх карандашных линий. Стоит разворачиваться и мчаться на обычную позицию охранения, или сперва принять пленных с борта эсминцев и бежать на место уже с эскортом?

Грохот долетел до ушей адмирала раньше, чем доклады и выкрики. Он обернулся — но последнее мгновение «Гнейзенау» упустил.

Все, что успел увидеть сам, а не на черно-белых кадрах хроники: кверху растет черно-багровый столб, облака разорваны, на их ошметках, на странно зеркальной воде гаснут отсветы взрыва, тени эсминцев, обычно стремительные, замерли на искрящемся море… Немецкий линкор не расстрелял боезапас разрушенной башни, и, похоже, взорвалось все, что осталось.

Столб дыма лезет вверх, точно гонится за убийцами-пикировщиками, не доходя до высоты облаков, прянул в стороны, расплывается вширь. Похож на рваный зонтик.

На мостике молчат и смотрят, и им — им, очевидцам, — центральный пост докладывает о том, что линейный корабль «Гнейзенау», оказывается, взорвался и окончательно затонул. Для тех, кто наверху, — взрыв чуть-чуть не поджег небо.

Для тех, кто внизу — с экрана радиоуловителя исчезла отметка.

Адмирал медленно стянул с головы фуражку. Задавил острое, почти физиологическое желание перекреститься — с гражданской не бывало, а поди ж ты…

— Легкой смерти, господа.

Легкой вам смерти — чтобы никто не задыхался в чудом уцелевших отсеках уже затонувшего корабля, чтобы не горел заживо в мазутном пятне на месте гибели линкора, не умирал на койке в санчасти чужого корабля от переохлаждения.

На мостике «Фрунзе» — все с обнаженными головами, даже политработник. «Легкой смерти» — то немногое, что действительно можно искренне пожелать врагу, который собрался напасть на твою Родину, который не отвернет с курса и не сдастся.

30 марта 1940

Небо над Атлантикой.

08.07.

Старший лейтенант Иваненко переключил подачу топлива на обедненную смесь, оглянулся. Ведомый сзади-сбоку, за хвост ведущего держится крепко, точно деталь его самолета. Мотор поврежден, попыхивает пламенем из разбитого цилиндра, крылья в дырах — в иные можно просунуть кулак.

— Элиас, на какой смеси идешь?

— На богатой. Баки целы.

Значит, у него еще литров двести. Своей очереди на посадку дождется.

— Сам цел?

— Цел.

Похоже, ведомый должен благодарить широкий двигатель, за которым можно укрыться, как за щитом, тот принял снаряд на себя. Теперь нужно гадать, выйдут ли шасси, у «бычков» они капризные.

Алексей снова оглядывается. Облака пробивает одинокая «кошка», вторая, третья… Пикировщики выходят из атаки в разные стороны, под разными углами. Щелкает приемник. Голос комэска-три, он всегда приходит в себя первым.

— Спасибо, маленькие. У нас без потерь.

Значит, штурмовики и истребители свое дело сделали, зенитки подавлены. А чем закончился удар, снизу сообщат…

Сообщили, только не по радио.

Взрыв был такой, что облака подсветило, потом раздернуло — и в небо воткнулся черный столб. Сначала рос строго кверху, тысячах на шести до него добрался ветер, сломал и понес по небу жирную полосу, точно от невозможно высокой трубы.

Вот это называется — «большие» дали прикурить! Вряд ли сейчас внизу вообще есть немецкий линкор. Хорошая штука — двухмоторыный «грумман», который тянет семьсот килограммов не в перегруз. Хорошая штука — большая бронебойная бомба. Хорошие ребята сидят в кабинах пикировщиков. Они и дело сделали хорошо.

Но сначала — «маленькие» должны были подавить зенитки.

30 марта 1940

Авианосец «Атина», остров.

08.09.

На лице Микаилоса Косигиноса нет растерянности. Командир деловит, шустер и неуклюж. Он еще в бою. Он еще не понял, что победил.

Победа оказалась слишком неявной.

Летчики доложили о сильном взрыве. Флагман поздравил с успешным ударом по врагу.

И — все?

Даже когда сторожевик топит подводную лодку — что-то есть. Лопается воздушный пузырь, растекается мазут, всплывает мусор, разные обломки…

Здесь и сейчас — ничего. Только эфирные голоса.

Им можно верить.

Им нужно верить, потому что для современного морского боя человеческих глаз недостаточно. Тем больше ощущение того, что что-то важное начало уходить из морского боя. Возможно, оно останется — но как редкое, исключительное, случайное, словно таран или абордаж, хотя еще вчера — нет, еще утром! — было привычным и незыблемым.

Возможность видеть врага, по которому наносишь удар, и результат удара. Два тысячелетия назад наварх триремы собственными глазами примеривался, как ловче переломать противнику весла, опираясь на фальшборт. Сотни лет назад с высоких шканцев офицер разглядывал вражий фрегат в подзорную трубу, примерял, как подрезать корму и ударить всем бортом. Потом появились оптические дальномеры и стереотрубы, но командир все равно видел врага.

Теперь это.

До места боя жалких сорок миль — но все, что остается командиру авианосца — радио.

Самолеты могут наносить удар и на двести миль, и на пятьсот.

И они — только что — уничтожили прежнего царя морей, линейный корабль.

Значит, строевые офицеры только что превратились в кого-то вроде механиков. Они нужны, они рискуют не меньше других, но врага они не видят.

Капитан-лейтенант Аманатидис задумался о том, как лично он относится к данному факту, и решил, что — никак.

Главное победить, а подробности можно посмотреть потом, в кинохронике.

31 марта 1940

Линейный крейсер «Фрунзе», особый отдел.

12.07.

Особист в походе — человек нужный.

Кто, как не он, будет опрашивать пленных, составлять протоколы?

Из четырех с лишним тысяч немецких моряков спасти удалось тридцать восемь. Трое — с «Шарнхорста», остальные служили на флагмане. Какова вероятность, что среди спасенных окажется офицер из штаба адмирала Лютьенса? Однако — есть такой. Сидит на койке, завернутый в сухое одеяло, и, кажется, удивлен, что его не колотит от холода. И — говорит, быстро и много. Почему-то седой человек с неподвижным лицом его совсем не пугает. Странно: совсем недавно немцы чуть ли не валялись у англичан в ногах, умоляли застрелить или выбросить за борт, только не отдавать диким грекам и кровожадным русским. Британцев это лишь позабавило, терпеть пленных до самого Гибралтара на тесном даже для собственной команды эсминце они не стали. Никто из пленных не прыгнул за борт, все покорно перешли на «Фрунзе». Теперь с ними работают те, кому положено, а смежники, вроде товарища Ренгартена, могут подать вопросы списком — или лично заглянуть на беседу.

Кап-два явился на допрос интересующего его немца, точно между прочим заглянул к товарищу: даже с подарком. Им оказалось чуть мягковатое желтое яблоко, которое легенда инструментальной разведки, спросив перочинный нож, мгновенно очистил и нарезал — чуть ли не одним движением. Экономно: в отход отправилась только тончайшая, без следа мякоти, кожица и косточки. Это и правильный немецкий язык, быстро расположили пленного, и тот уже не столько отвечал, сколько рассказывал, не замечая стука машинки, на которой печатали протокол.